Галина Ульянова

персональный сайт

Ссылка при цитировании обязательна:

Ульянова Г.Н. Законодательство о благотворительности в России (конец XVIII– начало ХХ вв.) // Отечественная история. 2005. №6. С.17-32.

 

Законодательство о благотворительности в России. 

Конец XVIII - начало ХХ в.

 

Содержание

1. Законодательство о благотворительности в дореформенный период

2. Законодательство о благотворительности в пореформенный период

3. Попытка реформы законодательства в 1890-е гг.

Комиссия К.К. Грота

4. Изменение правовых норм в сфере благотворительности

в 1890-е - 1914 гг.

 

В изучении генезиса и особенностей функционирования системы благотворительности в Российской империи базовым является вопрос  формирования и
1816 обусловленности законодательной базы благотворительности. Несмотря на очевидную важность этого вопроса, в исследовательской литературе до сих пор рассматривались хронологически и тематически ограниченные аспекты проблемы. Тем не менее, следует отметить серьезный вклад в анализ проблемы американских историков А. Линденмайер и Д. Рэнсела, российского правоведа Е.А. Абросимовой[1].

В то время, как появление систематического законодательства о нищенстве и призрении бедных датируется для истории западноевропейских стран (Англии, Франции и германских государств) начиная с XVI в.[2], что отразило восприятие этих явлений как проблем государственной важности, которые надлежало решить во имя национального процветания, в России  аналогичный процесс наблюдался, на наш взгляд,  с екатерининского времени, когда официально была разрешена частная благотворительность. Нельзя не согласиться с мнением наших предшественников-исследователей, что сама парадигма развития российской благотворительности мало отличилась от соответствующей западноевропейской, однако запаздывание всех явлений (как-то – создание заведений, возникновение обществ, соответствующая регламентация их деятельности) было очевидным и объяснимым.

 

На наш взгляд, в эволюции российского законодательства о благотворительности на протяжении исследуемого периода условно можно выделить четыре не всегда равноценных по хронологической длительности периода: 1) до реформы 1861 г., когда шло накопление законотворческого и практического опыта в сфере благотворительности; 2) пореформенный период, в течение которого наблюдался переход от правового регулирования сферы благотворительности путем единичных, частных актов – к правоотношениям на основе узаконений, кодифицирующих типовые ситуации; 3) работа в 1890-е гг. Комиссии Грота, пытавшейся выработать законодательство на новых принципах всесословной помощи; 4) период правления Николая II, когда в наиболее значимых узаконениях нашла выражение кристаллизация правовых представлений, выработанных юридической мыслью в предыдущее столетие.

Поскольку проблемы дефиниции «благотворительности» до сих пор остаются дискуссионными[3], то употребляемое здесь словосочетание «законодательство о благотворительности» несколько условно. Термин «благотворительность» (или «филантропия») применим к области общественной активности, связанной с передачей физическими и юридическими лицами (но только не субъектами государства) денежных и материальных ресурсов в помощь нуждающимся. Наряду с термином «благотворительность» будут употребляться термины «призрение», «помощь бедным», в зависимости от контекста расширяющие или сужающие область описания.

В силу разных причин в Российской империи система институций помощи бедным (богаделен, приютов, больниц, учреждений трудовой помощи и др.) формировалась постепенно и была сегментированной, не имея единого ведомственного подчинения. В дореформенный период возникли Приказы общественного призрения (1775), Ведомство учреждений Императрицы Марии (1797), Императорское Человеколюбивое общество (1802), администрирование которых находилось в системе государственных органов, однако сами благотворительные заведения создавались и финансировались за счет частных пожертвований. При этом два важнейших сегмента сферы благотворительности (Приказы и Ведомство Императрицы Марии) по закону частично обеспечивались путем предоставления привилегий или государственных субсидий. Когда возникли Приказы (которые в историографии традиционно относятся к благотворительным институциям), то практики частных пожертвований фактически не существовало. При основании каждому приказу выдали по 15 тыс. руб. из губернских сумм. Содержание Приказов и их учреждений вначале обеспечивалось за счет кредитных операций (частные лица могли делать вклады с приращением 5% годовых, или занять деньги под залог помещичьих имений или городских домовладений с уплатой 6% ежегодно), однако с течением времени всё большую долю в финансировании Приказов стали составлять частные благотворительные вклады (20% в 1861 г.). В бюджете  Ведомства Императрицы Марии казенная субсидия составляла 15-18%, еще столько же данные властью в качестве привилегии сборы с игральных карт и увеселений, а остальные 60-70% давали пожертвования, проценты на пожертвованные капиталы, плата за призрение, лечение.

Дуализм этой ситуации (максимум государственного администрирования при минимуме государственного финансирования) определил специфику российского законодательства о благотворительности, сердцевиной которого стала регламентация правоотношений между благотворителем и неким юридическим лицом, принявшим пожертвование и взявшим на себя обязанность выполнения обязательств по расходованию средств в соответствии с волей благотворителя.

В качестве такого юридического лица в дореформенный период выступали Приказы, Ведомство Императрицы Марии, Человеколюбивое общество, ряд заведений, «на особых основаниях управляемых». В пореформенный период, с введением местного самоуправления, круг «юридических распорядителей» расширился – большинство заведений на благотворительные средства стало возникать под юрисдикцией муниципальных и земских органов. В условиях сегментации сферы помощи бедным сам благотворитель мог выбрать какому ведомству передать пожертвование, чтоб оно распорядилось средствами целесообразно и без волокиты.

Исходя из вышесказанного ясно, почему основное внимание при реконструкции законодательства о благотворительности уделено механизму передачи денежных капиталов или недвижимости от дающего к распорядителю. Механизм этот стал сердцевиной законодательства о благотворительности, независимо от ведомственной принадлежности создаваемых заведений и обществ. В отсутствие государственной системы социального обеспечения в XIX-начале XX вв. благотворительность явилась базовым элементом всей сферы помощи малоимущим.

Обзор законодательной деятельности целесообразно начать с периода правления Екатерины II. С этого момента законодательство о благотворительности начало системно складываться, были заложены определяющие принципы политики по отношению к нуждающимся, действовавшие вплоть до 1918 г. (когда были упразднены прежние институции помощи нуждающимся).

 

§ 1. Законодательство о благотворительности в дореформенный период

 

            История светской благотворительности фактически началась в эпоху  Екатерины II. На протяжении первых двенадцати лет своего царствования (до 1775 г.), императрицей был издан ряд указов, касающихся дела призрения: об учреждении в Москве «общим подаянием» Воспитательного дома для приносимых детей с больницею для сирых и неимущих (1763); об учреждении Воспитательного дома в Петербурге (1772); о петербургских увечных, праздношатающихся, безумных, престарелых (1770–1775)[4]. Но эти распоряжения не были связаны единым планом.

Следуя избранному ею политическому направлению – «показать силу империи и удовлетворить национальное чувство; (…) проявить блеск власти, упрочить положение ее носительницы и согласить враждующие общественные интересы»[5], императрица пошла на осторожное разрешение возникновения негосударственных институтов. По законам «Учреждения для управления губерний» (1775) и «Жалованной грамоте городам» (1785) в Российской империи вводились начала местного самоуправления.

 

            В соответствии с «Учреждением о губерниях», в 1775 г. были созданы Приказы общественного призрения – институты под председательством губернатора, куда выбирались заседатели из местного общества. В случае надобности Приказ мог призывать в свои заседания дворянского предводителя и городского голову. В нем должны были постоянно заседать два представителя от губернского магистрата. Таким образом, в Приказах формально присутствовали представители сословий для решения вопросов о заведениях Приказов: народных школах, сиротских домах, больницах, богадельнях и смирительных домах, которые могли создаваться как на средства местного бюджета, так и на благотворительные пожертвования. Помимо этих двух финансовых источников, наряду с государственной субсидией, было решено отчислять в пользу Приказов общественного призрения штрафные деньги с купцов и мещан[6]. «Учреждение о губерниях» положило начало организации общественного призрения, которая сохранялась в Российской Империи до введения земских установлений в период Великих Реформ, а в неземских губерниях просуществовала до наступления советского времени. Здесь нелишне вспомнить, что «устойчивость екатерининских административных учреждений свидетельствует о том, что они были возведены на прочном социальном фундаменте и если не всеми, то по крайней мере некоторыми своими сторонами соответствовали условиям текущего исторического момента»[7].

Регламентация деятельности Приказов стала отправной точкой для правового регулирования частных пожертвований, которые явились основным ресурсом филантропии.

Началом законодательства о пожертвованиях стало дозволение использовать «доброхотные подаяния». Статья 382 «Учреждения о губерниях» гласила, что «установлениям общественного призрения дозволяется принимать от доброхотных к благим установлениям людей подаяния, что кому рассудится»[8]. В статье 392 впервые в законодательстве нового времени упоминается о благотворительных заведениях: «Частным людям, обществам и селениям не возбраняется учреждать от себя благотворительные заведения или к учрежденным уже что-либо прибавлять, с тем однакоже, чтобы и то и другое сходствовало с общими на сей предмет постановленными правилами»[9].

Спустя 6 лет, в 1781 г. сенатским указом 20 апреля 1781 г. «О мерах к доставлению пропитания нищим» устанавливалось, что «приказ общественного призрения, имея попечение о прокормлении неимущих, обязан учредить кружки для собирания в них подаяний, чинимых доброхотными дателями»[10].

В результате, к началу XIX в. в ведомстве Приказов состояло уже несколько благотворительных заведений, устроенных на средства местных жителей (иногда, впрочем, с добавлением дотации из средств Кабинета): пансион для бедных дворянских детей в Калуге (учрежден в 1793 г. на пожертвования от дворянства), пансионы для дворянских детей в Вологде (1784) и Костроме (1797)[11]. Возникли также «богоугодные заведения», учрежденные «по особенным грамотам и привилегиям» вне системы Приказов – часть из них с 1797 г. вошла под покровительство императрицы Марии Феодоровны (и впоследствии составила основу Ведомства Императрицы Марии); другая – с 1802 г. под эгиду Человеколюбивого общества, Женского Патриотического общества. Отдельные заведения действовали помимо всех вышеназванных структур, называясь «на особых основаниях управляемые». Среди них следует назвать «Ярославский дом призрения ближнего», возникший в 1786 г. на пожертвования местных благотворителей; Крестьянский банк (фактически, прототип кассы взаимопомощи) на острове Эзель в Лифляндии (1793)[12].

Возникновение правовых прецедентов имело важное значение для стимуляции дальнейшего развития филантропии. К примеру, ярославский и вологодский генерал-губернатор А.П. Мельгунов в прошении на имя Екатерины II об открытии Ярославского дома призрения ближнего (25 февраля 1786 г.) писал: «Всемилостивейшая Государыня! Вашего Императорского Величества известно всем милостивое о блаженстве подданных Своих Матернее попечение, за которое чувствительная благодарность в наших сердцах и в наших потомках навсегда пребудут соответствовать Вашего Императорского Величества намерению, изображаемому в Учреждении о Губерниях в XXV главе, 392 статье. Некоторые частные люди положили сделать благотворительное установление в помощь неимущих людей, на которое дали капитала 30.000 рублей, и построили каменный дом в 18.000 рублей, всеподданнейше просят, Всемилостивейшая Государыня! о утверждении сего их намерения». При основании дома в 1786 г. купец Иван Кучумов  дал 20.322 руб., его жена 1.050, и внук-купец 2.000 руб. В дальнейшем портрет Кучумова был помещен в Зале совета благотворительного заведения наряду с портретом генерал-губернатора и учредителя А.П. Мельгунова[13]. Впоследствии такая схема обращения губернатора к государю по вопросам открытия благотворительных заведений стала стандартной.

Показателем того, что пожертвования стали значимым фактом общественной жизни, фактом, похвально оцениваемым властью, стал высочайший указ 10 марта 1802 г. «О принятии Приказов общественного призрения в особенное внимание и покровительство Его Величества и о подаче на Высочайшее усмотрение за каждую половину года о капиталах в Приказах общественного призрения состоящих и о пожертвованиях, в оные поступающие», которым «для поощрения к пожертвованиям» было постановлено «доводить об оных до Высочайшего сведения»[14].  Кристаллизация regula juris (правовой нормы – лат.) выразилась и в том, что в 1804 г. было принято законоположение, по которому: «Частные пожертвования от одного или многих лиц, по подпискам на пользу общую приносимые, не относятся к добровольным дворянским складкам и не подлежат в составе их ни к каким правилам, кроме наблюдения, чтобы предмет их не был противен общим постановлениям»[15].

В результате, в 1809 г. до сведения Александра I  было доведено о поступке коллежского советника Злобина, пожертвовавшего 40 тыс. руб. на устройство больниц для бурлаков, «за болезни на берега ссаживаемых» в Саратове, Камышине, Хвалынске и Царицыне, а также дом стоимостью 12 тыс. руб. с садом в Саратове. По примеру Злобина рядом частных лиц было пожертвовано на те же цели около 9,5 тыс. руб. Исполнение устройства больниц было поручено саратовскому губернатору[16]. В 1810 г. в МВД от губернаторов поступили сведения об устройстве на благотворительные пожертвования 10 заведений (больниц, богаделен) в разных губерниях, и о поступлении крупных денежных пожертвований (от 300 руб. до 15 тыс. руб.) в пользу благотворительных заведений. К примеру, генерал-майор Тутолмин вызвался построить в Старицком Успенском монастыре Тверской губернии церковь и больницу на 20 чел., назначив на содержание их ежегодно 10 тыс. руб.; отставной солдат Саматов изъявил желание построить на собственный счет в г.Кургане Тобольской губ. деревянный дом на 16 больных, а местные жители обязались поставлять туда продовольствие и одежду; уездный предводитель дворянства Куликовский в г.Павловске Воронежской губ. подарил свой деревянный дом стоимостью 3,7 тыс. руб. под больницы и обеспечил заведение вещами и деньгами; в Пскове выстроил богадельню на свой счет купец Посников, и в Переславле Владимирской губ. купец Кекин; московский купец Москвенков пожертвовал на благотворительные заведения 10 тыс. руб.; житомирский купец еврей Бень-Черницкий – 6 тыс. руб. и 500 аршин холста[17]. Примечателен широкий социальный спектр филантропов – в сведениях, представленных губернаторами в МВД в 1811 г., фигурируют: помещики, купцы, «вдова купца», «вдова почтмейстера», поручик, подпоручик, надворный советник, прапорщик, государственный крестьянин, губернский секретарь, аптекарь, протоиерей[18].

Во время Отечественной войны 1812 г. всплеск патриотических настроений вызвал активный сбор пожертвований на ополчение. Это время отмечено появлением трех законоположений[19]. В 1814 г. возник «Комитет 18 августа 1814 года» (впоследствии переименованный в Комитет о раненых[20]), учрежденный «для вспомоществования неимущим изувеченным генералам, штаб и обер-офицерам»[21]. В указанный период благотворительность находилась в фокусе общественного интереса. Частные жертвователи предлагали свои средства для устройства лечебных заведений и богаделен для увечных воинов, желали передавать суммы на пособия инвалидам и их семьям, на устройство судеб сирот, чьи отцы погибли в Отечественную войну. Синхронно власть демонстрирует признание положительных нравственных качеств филантропов. Например, при создании Комитета по ученой части Человеколюбивого общества в январе 1817 г., в обязанность Комитету вменялось «издавать в свет периодические известия», и в них рассказывать «о благотворительных заведениях, у нас в России и в чужих землях существующих», «о жизни и деяниях тех друзей человечества, благодетельные подвиги которых увенчались желаемым успехом», сообщать читающей публике «имена благотворителей, жертвующих достоянием своим Императорскому Человеколюбивому обществу, ибо сделать их незабвенными в сердцах и памяти современников и потомства, есть и пребудет священным долгом сего Общества»[22]. В этом же рескрипте 18 января 1817 г. основными задачами нового комитета провозглашались: распространение сведений «по части благотворительной» и «умножение сумм и способов для вспоможения бедным и страждущим»[23]. Вскоре началось издание «Журнала Императорского Человеколюбивого общества»[24]. Также для помощи пострадавшим во время войны 1812 г. военным была заведена газета «Русский инвалид», и при ней был устроен Филантропический комитет, занявшийся сбором денежных и других пожертвований.

Интенсивность появления новых законоположений в это время свидетельствовала о развитии практики благотворительности, о возникновении новых явлений, которые необходимо было регламентировать. В последующие несколько лет были законодательно прописаны принципы внесения и принятия пожертвований на благотворительные нужды.

Вехой законодательства стал закон 4 января 1816 г. «О непринятии от порочных людей пожертвований и о ненаграждении их за оные»[25]. В нем Комитету Министров была объявлена Высочайшая воля императора Александра I: «Чтобы при случающихся пожертвованиях купцами и другого звания людьми, обращал Комитет внимание на поведение и прежний образ жизни того лица, кто делает пожертвование, и не находился ли он, или не состоит ли в то самое время под судом и следствием». Персона жертвователя нуждалась в проверке, ибо «порочные люди могут делать приношения с целию получить награду от Правительства, дабы прикрыв тем прежние свои проступки, сравниться с отличными в обществе людьми». В случае же, если благотворитель будет уличен в подобных ухищрениях, данным указом запрещалась не только награда, но даже «само принятие ... пожертвований»[26]. Принцип участия в благотворительности лиц, незапятнанных нахождением под судом и следствием, в дальнейшем сохранялся на протяжении последующего столетия (24 сентября 1834 г. был издан циркуляр МВД, предписывавший сообщать не только о пожертвованиях, но также и о личности благотворителей. Причем, при представлении к награждению людей купеческого и мещанского сословий и крестьян «за разные отличные подвиги человеколюбия, или пожертвования, должно объяснять: 1. Какого они поведения?; 2. Не были ли под судом или следствием, по какому делу и чем оно окончено?; 3. Не получали ли прежде награды, когда и за какие услуги?»[27])

В акте 9 мая 1816 г.  отмечалось, что «предположения частных людей об устроении благотворительных заведений приводятся в действие местным начальством или ими самими не иначе, как с позволения правительства»[28].

В «Правилах ... о денежных сборах на исправление земских повинностей» (принятых 14 июня 1816 г.) в пунктах 4-7 впервые в российском законодательстве было дано определение того, что «должно разуметь под словом «пожертвования» и правила для принятия оных»: «4) Всё то, что не включено в генеральное расписание земских повинностей (...) должно быть причислено к добровольным пожертвованиям и складкам; 5) Выполнение добровольных складок и пожертвований обращать на тех единственно, кто изъявил на то волю в Губернии собственною подпискою или данною от себя доверенностию; 6) Отнюдь не принуждать к участию в добровольных складках и пожертвованиях тех, кои не изъявили на оное желания. (...); 7) Губернское Начальство обязано наблюдать, чтоб предмет сих складок и пожертвований не был противен общим постановлениям»[29]. Как видно, в последнем пункте была повторена формулировка 1804 г. (Впоследствии она прозвучит еще раз в 1822 г.[30]).

4 октября 1817 г. были Высочайше утверждены положение Комитета Министров «О правилах употребления пожертвований, вступающих на строение заведений для призрения неимущих»[31] и акт «О пожертвованиях в пользу богоугодных заведений и о употреблении их согласно с волей жертвователей»[32]. Тем же числом датировано изданное Министерством полиции распоряжение «О Высочайше утвержденных правилах о суммах, жертвуемых частными лицами на благотворительные заведения»[33]. «Правила употребления пожертвований» содержали подробную регламентацию внесения и приема частных пожертвований. На протяжении последующего времени они обрастали побочными законоположениями, касавшимися, главным образом, проблемы чинопроизводства за благотворительные пожертвования. Получение наград и чинов за благотворительные деяния то разрешалось, то запрещалось[34].

В 1819-1823 гг. постановления, относящиеся к донорству, были уточнены путем издания ограничительных актов. Постепенно определялось то социальное пространство, где допускалось финансирование через пожертвования. В частности, прозвучали запреты: 1) на прием пожертвований по военному ведомству «на такие предметы, на которые ассигнованы казенные суммы»[35], и 2) местным начальствам «принимать без дозволения высшего Правительства от частных людей пожертвования на такие предметы, исправление которых непосредственно относится до Правительства»[36].

Ограничения особо коснулись купечества. Несмотря на то, что купцы, начиная с войны 1812 г., активно жертвовали и на народное ополчение и в пользу ветеранов, приниженное положение купеческого сословия в социально-политической структуре самодержавного государства сохранялось. 1 декабря 1817 г. Комитет Министров утвердил положение, уже в названии которого отразилось представление властей о месте недворянских сословий в сословной иерархии – «Об отбирании у купцов, мещан и других нисшего класса людей, оказывающихся в неприличных поступках или преступлениях, жалованных им медалей и кафтанов»[37]. Законоположение это последовало после состоявшегося 6 ноября 1817 г. выступления в Комитете Министров А.А. Аракчеева, который объявил о соответствующем повелении императора, по которому губернаторам надлежало сообщать в Министерство полиции для предоставления Комитету Министров о преступлениях и наказаниях лиц, прежде «награжденных за услуги их медалями и кафтанами» и «по сим донесениям Комитет о всяком обвиненном будет разрешать, следует ли лишить его медали и кафтана». Спустя 7 лет, в § 24 постановления «Об устройстве гильдий и о торговле прочих состояний»  было указано, что «купцы 1 гильдии могут быть награждаемы и орденами по особенно важным заслугам», но примечание уточняло, что «денежные пожертвования не дают права купцам на награды чинами и орденами»[38].

Процесс идентификации благотворительных акций как действий, лежащих в плоскости гражданской самодеятельности, продолжился в царствование императора Николая I. 3 августа 1830 г. было принято и 27 июня 1831 г. подтверждено положение, пресекающее попытки благотворителей внедриться в существующую систему чинопроизводства и получить возможность числиться за филантропические акции на службе: «Заведениям существующим и впредь имеющим быть учрежденными на счет приношений частных лиц, запрещается: 1) испрашивать кому-либо из употребляемым по действиям их лиц считаться в государственной службе, и 2) представлять чиновников их ведомств к наградам от правительства»[39].

(Несмотря на строгость запрета, в последующие десятилетия ситуация медленно изменялась, что было связано, в первую очередь, с возникновением и эволюцией института попечительства. В частности, назначение при «Московском благотворительном обществе 1837 года» шести комиссионеров (лиц, призванных помочь деньгами и вещами) из купечества сопровождалось «предоставлением им некоторых преимуществ по сему званию», а именно, причислением к IX классу с присвоением права носить мундир чиновника канцелярии совета «Благотворительного общества 1837 года»[40]. Законом 14 ноября 1858 г. не только предоставлялись права государственной службы должностным лицам ведомства Человеколюбивого общества, но также разрешалось председателям и членам благотворительных советов филантропических заведений, созданных на частные пожертвования, считаться «в должности зауряд» и пользоваться «только правом ношения присвоенного оной мундира», поскольку они не получают «по сим званиям никакого содержания, но жертвуют для бедных собственным достоянием или трудами» (например, по московскому «Попечительному о бедных комитету» число членов-благотворителей не ограничивалось и им полагался «без присвоения класса» мундир VIII разряда)[41].

Вернемся к рассмотрению законоположений, появившихся годы царствования Александра I  и регламентирующих отношения в сфере благотворительности. Сенатский указ 27 декабря 1817 г. «О пожертвованиях в пользу богоугодных заведений и об употреблении оных, согласно с волею жертвователя» впервые установил положение о том, что приступать к учреждению богоугодных заведений следует только в случае «когда к содержанию их назначены будут достаточные средства; в противном же случае пожертвования, на сии заведения назначаемые, обращать в общую массу, и тогда уже приступать к учреждению общественных заведений, когда накопится достаточное количество суммы»[42]. Появление этого указа было связано с конкретным эпизодом, когда купец Синцов из г.Орлова Вятской губ. выстроил в 1816 г. каменную богадельню на 50 чел., но не обеспечил ее достаточными средствами на содержание – внесенных им 5 тыс. руб. не хватило для «прокормления» призреваемых[43]. Исполнение указа №27199 возлагалось на гражданских губернаторов и начальников ведомств, в пользу которых шли пожертвования. Волю жертвователя следовало исполнять только в случае, если средства на устройство и содержание заведений окажутся достаточными.

Этот закон стал прецедентом для дальнейшей регламентации – установленный им порядок был «строжайше» подтвержден и развит – вначале 12 мая 1843 г. актом «О суммах, жертвуемых частными лицами на благотворительные учреждения»[44], затем 9 октября 1851 г. – «О Высочайшем запрещении открывать благотворительное заведение до того времени, пока оно не будет иметь всех средств, необходимых для его содержания»[45].

Множественность и регулярность издания узаконений, призванных регулировать вопросы финансирования благотворительных заведений и обеспечить надежность их существования, свидетельствовали о значительном развитии филантропии в дореформенный период. Уже в 1840-1850-х гг. возник ряд крупных благотворительных заведений в разных городах, в частности, Громовский приют Св. Сергия в Петербурге, основанный в 1845 г., благодаря коммерции советнику Василию Федуловичу Громову и его жене – Громовы дали более 100 тыс. руб. и помогали приюту несколько десятилетий[46]. На проценты с пожертвованных в 1852 г. бароном А.Л. Штиглицем 25 тыс. руб. сер. были созданы 3 стипендии «в память графа Вронченко» для учащихся коммерческих учебных заведений [47]. В 1854 г. поступило пожертвование в размере 1 млн. руб. «в пользу инвалидов» от коллежского советника Яковлева[48].

Когда поток пожертвований стал постоянным, то МВД 12 декабря 1852 г. установило процедуру подачи информации о пожертвованиях в министерство[49]. Регламентация развивалась и в сфере духовных завещаний, содержавших пункты о пожертвованиях. В циркуляре МВД 25 сентября 1853 г.  содержалось указание «о доставлении более определительных сведений по духовным завещаниям на предмет благотворительности», в частности, предписывавшее Приказам общественного призрения при предоставлении в МВД выписок из завещаний «непременно сообщать сведения: в какой мере эти пожертвования выполнены и какие приняты меры к наблюдению за выполнением завещания»[50]. Распоряжением вводилось обязательное доведение до сведения Хозяйственного департамента МВД «о каждом завещании, содержащие благотворительное пожертвование» и устанавливался более внимательный надзор за выполнением воли жертвователя.

29 ноября 1854 г., видимо, в развитие этих циркуляров, было Высочайше утверждено мнение Государственного Совета «О порядке исполнения и надзора за исполнением таких духовных завещаний, в коих делается пожертвование на богоугодные дела без точного обозначения рода оных»[51]. Устанавливался порядок, по которому министерство получало право дополнить волю завещателя в случае, если отсутствует точное обозначение рода пожертвования – «надзор за исполнением духовных завещаний, в коих делается пожертвование на богоугодные дела без точного обозначения рода оных, поручается местному по состоянию имения Приказу общественного призрения, а ближайшее определение на какие предметы должны быть употреблены таковые пожертвования, предоставляется Министерству внутренних дел. В случае же нахождения завещанного имения в разных губерниях и самый надзор за исполнением завещаний возлагается на сие же министерство»[52].

И наконец, утвержденным 4 июня 1857 г. именным указом Александра II «О предоставлении министрам и Главноуправляющим разрешения некоторых дел, кои прежде восходили на Высочайшее утверждение Его Величества» устанавливался порядок, по которому, «принятие пособий от обществ и сословий, и завещаемых или даримых в пользу разных духовных и светских заведений капиталов и вещей на всякую сумму» предоставлялось решать министру внутренних дел «с тем, однако, что о пожертвованиях свыше десяти тысяч рублей серебром каждый раз доводится отдельно до Высочайшего сведения, о прочих же вносится в Комитет Министров один раз в год к 1 декабря общая ведомость»[53]. Это положение затем вошло в статью 981 Х тома («Законы гражданские») Свода законов.

В 1830-1850-х гг. и вплоть до 1862 г. (когда изменилась схема принятия решений по благотворительным вопросам, вследствие перехода данной сферы в компетенцию министра внутренних дел) вопросы о принятии пожертвований различными обществами и заведениями решались с рассмотрением каждого конкретного случая, и разрешение принять пожертвование подтверждалось соответствующим законодательным актом. К примеру, типичным случаем являлось издание в 1851 г. «Правил для употребления капитала, пожертвованного московскими фабрикантами Алексеевыми на содержание в Санкт-Петербургском технологическом институте трех воспитанников»[54]. Отмечается регламентация на высоком уровне каждого частного случая при поступлении пожертвований в пользу учреждений, подведомственных государственным институциям.

Потребность в благотворительных акциях всегда возрастает в обществе в условиях чрезвычайных ситуаций – войн, катастроф. Не была исключением и Крымская война, породившая численно значительную категорию нуждающихся – инвалидов войны. Ситуация отразилась в законодательстве – в 1854-1855 гг. появился ряд законоположений о принятии сословными обществами на свое попечение нижних чинов, пострадавших в результате Крымской войны. Проблема призрения военных-инвалидов стояла действительно остро, о чем свидетельствует тот факт, что, даже несмотря на помощь сословных обществ, среди нищих Москвы после Крымской войны, в 1857–1861 гг., доля отставных солдат по сравнению с предвоенным времени почти удвоилась (составив более 50% от всего числа нищих)[55]. И через 20 лет после Крымской войны, согласно «Своду данных по уголовной статистике» за 1875 г., одну треть всех осужденных за прошение милостыни составили отставные солдаты[56].

Завершая обзор законодательства дореформенного периода, необходимо сказать о том, какое место принадлежало этой сфере кодификации в законодательной практике в целом.

Впервые идея о выявлении и систематизации законов о «разных богоугодных заведениях» для включения в полное уложение прозвучала в 1804 г. в Комиссии составления законов, однако реализации не последовало[57]. Аналогичная попытка 1812 г. вновь не удалась. Наконец, в 1815 г., был начат «по требованиям Государственного Совета … Свод Законов существующих»[58].  В числе составленных пятнадцати частей по разным разделам законодательства имелся свод узаконений, изданный в 1818 г. Министерством полиции под заглавием «О общественном призрении»[59]. Публикация состояла из двух частей. Часть первая называлась «Основания права» и включала сведения «О начале устроения и распространении в России общественного призрения, о нынешнем состоянии оного под ведомством Приказов общественного призрения и изданные о сем предмете законы до учреждения губерний». Часть вторая называлась «Свод законов Приказов общественного призрения» и включала все узаконения (всего 539 параграфов), относящиеся к функционированию Приказов общественного призрения, а также вообще к «прокормлению и призрению бедных» и «пресечению бродяжничества». Таким образом, в рамках предпринятой в период правления Александра I кодификации был составлено первое собрание узаконений по делам общественного призрения и благотворительности, включившее в себя все изданные прежде акты.

Обеспечение бедных и неимущих, обретшее при Александре I статус важной отрасли государственного управления, получило внимание при составлении Свода законов Российской империи издания 1832 года. Устав о общественном призрении вошел на правах раздела в XIII том Свода, наряду с Врачебным уставом и Уставом об обеспечении народного продовольствия. Общее название XIII тома звучало, как «Уставы благочиния». Налицо была преемственность «предварительного» свода, изданного в 1818 г. и первого «Свода законов» 1832 г. В «Свод» 1832 г. помимо узаконений, относящихся к Приказам общественного призрения, вошли акты, регламентирующие деятельность заведений, состоящих вне системы Приказов, в частности, отдельных заведений, устроенных на частные пожертвования в период 1818-1831 гг. и заведений Человеколюбивого общества[60].

В последующие дореформенные десятилетия Устав о общественном призрении, дополняемый текущими постановлениями, публиковался в составе Свода законов по изданиям 1836, 1842 и 1857 гг. [61] Устав 1857 г. продолжал служить основой законодательства о благотворительности вплоть до начала ХХ в. С последней четверти XIX в. он вызывал довольно резкую критику со стороны теоретиков благотворительности за то, что нес на себе «неизгладимую печать периода исключительного торжества государственных (а не общественных или частных) приоритетов в этой сфере». Отмечалось, что «в свое время он имел крупное значение и, отчасти вследствие этого, просуществовал более столетия», однако, «в настоящее время законы, изданные при существовании крепостного права и старого деления всего народа на обособленные сословия, при зачатках торговли и при полном почти отсутствии фабричной и заводской деятельности, – не могут более удовлетворять действительным запросам жизни»[62].

Устав 1857 г. никак не стыковался с принципами земского и городского общественного самоуправления. Первоначально на это несоответствие не было обращено особого внимания – общество было захвачено глобальными реформами и дело призрения казалось второстепенным, его проблемы как бы должны были разрешиться сами собой в ходе более крупных преобразований. Архаизм, обращенность во вчерашний день, в Уставе 1857 г. проявились прежде всего в провозглашении принципа сословной помощи. Этот разлад законодательства с течением общественного развития еще более усилился после 1861 г., потому что редакционные комиссии поставили меры общественного призрения в ряд обязательных повинностей. Каждое сельское или волостное общество было обязано осуществлять «призрение престарелых, дряхлых и увечных членов общества, не могущих трудом приобретать пропитание, у которых нет родственников, или же у которых родственники не в состоянии содержать их; призрение круглых сирот»[63], для чего предусматривалось образование у бывших помещичьих крестьян особых мирских капиталов (по желанию общины, они могли заменяться ежегодным сбором). Сама по себе идея мирской помощи была разумной и во многом учитывала особенности крестьянского быта и традиции «помочей» сельчан друг другу в тяжелые моменты. Но в 1860-е гг. и позже принцип сословности в призрении уже не отвечал потребностям времени. Сельские и волостные общества чаще всего, из–за мизерности средств, были бессильны в борьбе с нуждою. Лишь купечество могло нормально наладить сословное призрение.

Итак, в дореформенный период были определены важнейшие принципы законодательного регулирования помощи бедным, а именно: разрешены пожертвования частных лиц и обществ в пользу благотворительных учреждений, установлен порядок передачи средств (при жизни жертвователя и по духовному завещанию), зафиксировано положение, минимизирующее риск финансовой нестабильности для заведений и стипендий, а именно, разрешено принимать пожертвования в том размере, проценты с которого обеспечивают полнокровное содержание филантропического заведения (или стипендии). Для развития сферы благотворительности был весьма важен тот момент, что возникновение благотворительных учреждений разрешалось законом в разных ведомствах, что закладывало разветвленность системы помощи бедным.

 

§ 2. Законодательство о благотворительности в пореформенный период

 

            В эпоху Великих реформ законодательство о благотворительности получило существенное развитие. Это было связано с начавшимися изменениями во всем строе русской жизни.

            Во–первых, в 1862 г. старый стеснительный порядок открытия благотворительных обществ и заведений «с Высочайшего соизволения» был изменен, и координация всех дел, относящихся к благотворительности и общественному призрению, перешла в компетенцию МВД. Во–вторых, в 1864 г. с введением земских учреждений, в 34 губерниях закрылись Приказы общественного призрения, а их обязанности по призрению бедных перешли к земствам. В–третьих, с изданием Городового положения 1870 г. общественное призрение было введено в сферу действия муниципальных органов. Из законоположений «второго ряда» следует отметить положение о приходских попечительствах при православных церквах (1864)[64] и закон 1866 г., возлагавший на владельцев крупных предприятий обязанность устраивать больницы при фабриках и заводах (хотя он относился не к сфере благотворительности, а сфере общественного призрения, его важно упомянуть как симптом осознания властью необходимости минимального социального обеспечения трудящихся)[65].

Передача в 1862 г. рассмотрения всех дел, относящихся к благотворительности и общественному призрению, включая утверждение уставов благотворительных обществ и обществ взаимопомощи, в компетенцию МВД[66] свидетельствовала не только о том, что объем таких дел стал весьма значительным, но и о том, что отныне отношение властей к проявлениям общественной инициативы стало более спокойным – на каждый случай пожертвования или устройства филантропического заведения уже не следовало испрашивать Высочайшее соизволение. Упрощение бюрократической процедуры привело к тому, что число благотворительных обществ стало динамично возрастать – «уже в первый месяц по передаче дела в МВД открылось 9 новых обществ»[67], в то время как до 1862 г. число всех обществ Российской империи составляло около сотни. Тенденция к выведению санкционирования устройства благотворительных заведений в компетенцию МВД продолжала укрепляться: в конце 1868 г. вопрос обсуждался в Комитете министров. На заседании 24 декабря 1868 г. было отмечено, что не стоит «без видимой надобности» предоставлять на рассмотрение царя каждый раз уставы новых заведений, поскольку это, с одной стороны, «обременяет» его внимание, и с другой стороны, «замедляет открытие таких учреждений, которые по значению своему должны быть всемерно поощряемы правительством»[68]. Александр II согласился на это новшество, и законом 3 января 1869 г. министру внутренних дел было предоставлено прямое право утверждения уставов общественных и частных благотворительных заведений[69]. К 1901 г. насчитывалось 6268 благотворительных обществ в городах и сельской местности[70].

1 января 1864 г. начало действовать «Высочайше утвержденное положение о губернских и уездных земских учреждениях»[71], и  были закрыты Приказы общественного призрения в 34 земских губерниях. Ответственность за призрение нуждающихся была возложена на земства: «В губерниях, в коих положение о земских учреждениях введено в действие, дела общественного призрения принадлежат к предметам ведомства губернских и уездных земских учреждений.

В 1870 г., с изданием Городового положения, аналогичные функции приняли муниципальные органы (городские думы и городские управы). Закон гласил, что «попечение о призрении бедных и о прекращении нищенства в городах, равно как устройство в них благотворительных и лечебных заведений, принадлежит к предметам ведомства подлежащих городских общественных управлений»[72]. Эта формулировка была повторена в обновленном Городовом положении 1892 г.[73], и в принятом 8 июня 1903 г. «Положении об общественном управлении города Санкт-Петербурга»[74].

«Городовое положение» 1870 г. провозгласило, что каждый город обязан содержать и не допускать до прошения милостыни своих нищих и «по телесным недугам не могущих работать». Городские общества обязывались следить за тем, чтобы тем из бедных и неимущих людей, которые по состоянию здоровья в силах работать, предоставлялись соответственные работы, а неработоспособные – престарелые и дряхлые – отдавались на содержание родственникам, при отсутствии же их — помещались в богадельни, больницы и другие богоугодные заведения, содержавшиеся на счет сословий и обществ[75]. Пункт "в" § 2 Городового положения указывал, что «к предметам ведомства городского общественного управления принадлежит попечение об охранении народного здравия». Однако, провозглашаемые позитивные принципы ограничивались общими формулировками и не указывали способов практической реализации. В частности, это проявилось в том, что устройство и поддержка благотворительных заведений не включались в число обязанностей городского управления. Несмотря на это, городские самоуправления уточняли и закрепляли свои хозяйственные позиции в отношении таких заведений в циркулярах местного уровня, вводимых в действие после коллегиального утверждения собраниями городских дум.

Став юридическим лицом, наделенным правами распоряжения благотворительными суммами, земства и муниципальные органы получили весьма существенный внебюджетный источник финансирования сферы общественного призрения – в виде благотворительных пожертвований. Благодаря полученным от частных лиц крупным суммам, уже в 1860-е–1890-е гг. был создан ряд новых заведений с муниципальным и земским статусом в разных регионах. В Москве – детская больница Святого Владимира на пожертвование П.Г. фон Дервиза (1884), больница имени Бахрушиных (1887) и Рукавишниковский исправительный приют для малолетних преступников (создан в 1864 г., финансировался Рукавишниковыми с 1876 г.). В Нижнем Новгороде – Николаевско-Мининская городская богадельня для неизлечимых больных с бесплатной столовой (1865), Александровская городская женская богадельня с бесплатной столовой (1867)[76]; в Киеве – городская богадельня при городской больнице (1885), бесплатная глазная больница, учрежденная Н.Ф. и Е.Г. Поповыми (1886); в Томске – богадельня Томского общественного управления, созданная на пожертвование братьев Королевых (1892); в Саратове – богадельня Саратовского городского общества (1873) [77].

Одновременно в собственность города переходили созданные ранее больницы, ночлежные дома, заведения бесплатного жилья и пропитания. Однако этот процесс не был гладким. Из-за улаживания вопросов юридического и хозяйственного характера процесс муниципализации сферы помощи бедным продлился в разных регионах по 20-30 лет. Он происходил одновременно с развитием самого городского общественного управления, укреплением его самостоятельности. К примеру, заведения московского Приказа общественного призрения только в середине 1880-х гг. перешли под муниципальную юрисдикцию, причем Городская управа поставила условие, чтобы учреждения были переданы городу со всеми движимыми и недвижимыми имуществами на основании полного права собственности (курсив мой – Г.У.), а специальные капиталы на тех условиях, на которых они пожертвованы[78]. Вскоре после муниципализации благотворительных заведений началась их трансформация в соответствии с современными задачами здравоохранения и призрения.

Что касается постановки дела благотворительности в городах, то важным моментом был тот, что по статье 126 Городового положения, городские капиталы могли быть помещаемы в кредитные учреждения, как правительственные, так и частные, для получения процентов.

К началу 1890-х гг. относится появление под эгидой муниципальных органов новой формы помощи бедным, близкой к церковно-приходской, но имеющей светский характер. Создание городских попечительств о бедных, призванных помогать беднейшим жителям внутри городских районов, было зафиксировано в Положении Комитета Министров от 29 января 1893 г.[79] Создание попечительств стало весьма эффективной формой филантропии (особенно удачно развернутой в Москве, где по данным 1898 г., 28 попечительств обладали капиталами на сумму почти 160 тыс. руб., 39 богадельнями, 27 детскими приютами и яслями, 8 бесплатными коечно-каморочными квартирами[80]), и поэтому циркуляр МВД от 31 марта 1899 г. рекомендовал распространить опыт Москвы в других городах.

В пореформенный период продолжалось развитие законодательства о пожертвованиях с учетом новых реалий жизни. В 1866 г. было еще раз закреплено положение 1857 г., по которому министры и главноуправляющие были обязаны вносить в Комитет Министров сведения о «таких пожертвованиях частных лиц, которые заслуживают особого Высочайшего внимания по значительности суммы или по цели самого пожертвования», о прочих же пожертвованиях сведения подавались общей ведомостью к 1 декабря каждого года (также в Комитет Министров)[81].

Поскольку значительная доля благотворительных пожертвований переходила на благотворительные нужды после смерти донора, по завещаниям, то в конце 1860-х – начале 1870-х годов были юридически проработаны и эти моменты. 5 апреля 1869 г. были приняты временные правила о духовных завещаниях[82], которые регламентировали, в том числе, исполнение духовных завещаний, предназначенных «на общественную пользу». 21 октября 1873 г. было Высочайше утверждено, а 24 ноября распубликовано мнение Государственного Совета «Об изменении порядка наблюдения за исполнением духовных завещаний о пожертвованиях на предмет общественной благотворительности или пользы»[83]. Этим законоположением изменялся ряд статей Временных правил о духовных завещаниях, утвержденных 5 апреля 1869 г., и в частности, устанавливалось правило, по которому при утверждении окружными судами духовных завещаний, предусматривавших поступлений всех или части средств на благотворительность, необходимо препровождать выписки из завещаний прокурору. Эти выписки, «когда сии последние заключают в себе точное означение предмета, на который делается пожертвование...», прокурор доводил до сведения «надлежащих ведомств» – городских общественных управлений, Приказов общественного призрения, других учреждений – в зависимости от формулировок завещательного документа, отражавших волю жертвователя. Если же в завещательном документе не была означена цель пожертвования, то надзор за исполнением завещания и распоряжение о порядке употребления его, возлагались на губернское правление. Исполняющим инстанциям (Губернским правлениям, Приказам, городским общественным управлениям и другим учреждениям) надлежало поставить в известность о таких «без указания цели» завещаниях МВД, и тогда уже Министерство давало пожертвованию назначение (по прецеденту или по «местным нуждам»). В редких случаях исполнение таких завещаний передавалось в ведомство других министерств, если на то указывал текст завещательного документа (к примеру, в Министерство народного просвещения).

Решающим фактором, обусловившим поступление и рост объема пожертвований была проработка юридической базы для принятия пожертвований. Была законодательно прописана и такая ситуация, когда менялись первоначальные обстоятельств, вызвавшие пожертвование. Закон от 1 февраля 1872 г. «Об употреблении имуществ и капиталов, пожертвованных на определенные общественные надобности», уточнял существовавшую статью 980 Законов Гражданских[84] и устанавливал, что «если употребление пожертвованных для определенной надобности казне, земству, городу или какому-либо обществу, учреждению и т.п., имуществ или капиталов, сообразно указанному жертвователем назначению, сделается, по изменившимся обстоятельствам невозможным, то сим имуществам и капиталам может быть дано другое назначение, но не иначе, как по истребовании согласия жертвователей; если же его нет в живых ..., то должно быть испрашиваемо Высочайшее разрешение чрез Комитет Министров»[85]. Предусматривалось также, что в случае нарушения порядка реализации пожертвования «жертвователь или его наследники (в случае смерти жертвователя) имели право требовать возвращения пожертвованного»[86] – такая правовая ситуация могла служить преградой для злоупотреблений.

Наряду с законом о пожертвованиях по духовным завещаниям 1873 г. сильным стимулом развития филантропии стало Высочайше утвержденное положение Комитета Министров от 14 декабря 1877 г. «Относительно порядка присвоения особых наименований всякого рода учреждениям благотворительным и общеполезным», которым было впервые разрешено присваивать учрежденным вновь стипендиям, кроватям или целым заведениям личные имена «в случае выраженного на то желания жертвователя»[87]. Этот акт стал своеобразным рубежом в законодательстве. Раньше признание заслуг благотворителя могло выражаться в идеальном случае в установке портретов благотворителей в актовом зале купеческих управ (если благотворитель был из купцов) или в содержимых на частные средства благотворительных заведениях, причем, личность благотворителя, проходила как бы двойной контроль — вопрос о портретах должен был поднять уважаемый купец, потом поддержать все общество, и только после Высочайшего соизволения на постановку портрета, вопрос мог считаться решенным. После 1877 г. благотворители могли увековечить свое имя или имя близких людей в названиях благотворительных заведений (что раньше было прерогативой августейших особ). Этим актом, поощрявшим граждан Империи (в том числе и не принадлежавших к дворянскому сословию) за общеполезные деяния в столь значимой сфере общественной жизни, как филантропия, создавался благоприятный климат для раскрытия гражданских потенций общества.

Переход недвижимых имуществ и капиталов от благотворителей к благотворительным заведениям, обществам или ведомствам, в юрисдикции которых находились эти заведения и общества (земские и муниципальные органы, Ведомство Императрицы Марии, Человеколюбивое общество, Ведомство православного исповедания и др.) регулировался действующим законодательство о налогах и пошлинах. По назначенным на общественные цели имуществам применялся по действующему законодательству пункт 3 статьи 153 Устава о пошлинах (по изданию 1893 г.). Он гласил, что «от оплаты пошлиною освобождаются: ... 3) имущества, поступающие в пользу казны, благотворительных, ученых или учебных учреждений, церквей, монастырей и церковных причтов и ... 4) домашняя движимость (кроме капиталов), не приносящая дохода и не составляющая предмета торговли или промысла лица, оставившего наследство»[88]. По особой привилегии (статья 195) освобождались от платежа крепостных пошлин на пожертвованные имущества и капиталы Приказы и Человеколюбивое общество, а также некоторые поименно перечисленные в законоположении благотворительные учреждения. Пункт 16 статьи 95 при этом указывал, что освобождаются от платежа крепостных пошлин «земские учреждения и городские общественные управления по актам о приобретении имуществ для подведомственных им благотворительных заведений и заведений общественного призрения»[89].

Однако, несовершенство законодательства, создававшее большие препоны для пожертвований на муниципальные и земские нужды, заключалось в том, что освобождение от пошлин не распространялось на вновь принимаемые капиталы и недвижимость для вновь устраиваемых благотворительных заведений. Закон требовал, чтобы имущество переходило именно к определенному благотворительному, ученому или учебному учреждению, как юридическому лицу, приобретающему на завещаемое или даримое ему имущество право собственности. А благотворители, по сложившейся традиции, применяли формулировки: «пожертвовано городу», «поступает в город», и в таком  случае ситуация не подпадала под статьи закона, освобождавшие от пошлин переходящее безмездным способом имущество. В результате, органам местного самоуправления приходилось уплачивать 8% и 12% пошлины на переходящее по дарственной имущество и на наследство, чтоб вступить в права владельца.

Так, к примеру, даже по кассационным жалобам Московской Казенной палаты, внесенным в Сенат в 1893 и 1894 гг., не было отменено обложение 8-процентной пошлиной имущества  художественной галереи П.М. Третьякова – в предписании Сената строго сообщалось, что поскольку «имущество от Павла Третьякова переходит по дарственной записи к городу Москве, но не к тому общеполезному учреждению, для которого имущество это назначается», то Московская Судебная палата «не имела правильного основания к освобождению безмездного перехода сего имущества от обложения пошлиною»[90]. Формулировка закона оставалась неизменной, а Московская городская управа тем временем из года в года подавала в Петербург ходатайства о возврате пошлин, удержание которых существенно ослабляло городские финансы. Облегчение наступило только после 16 октября 1907 г., когда появился долгожданный указ Сената, по которому городу возвращались суммы, удержанные в предыдущие годы в виде пошлин на перешедшие городу путем пожертвований имущества и капиталы[91].

Особая сфера законодательства о благотворительности регламентировала сбор пожертвований путем подписок (и их прототипа – кружечного сбора, традиционно практикуемого церковной практике еще в средние века).

Подписки для сбора пожертвований могли иметь разнообразные цели: помощь армии и членам воинских семей во время ведения военных действий; постройка и поновление православных храмов; помощь населению во время неурожаев и стихийных действий; верноподданнические мероприятия (включая памятники и храмы в честь отдельных представителей царской семьи и Дома Романовых в целом); увековечение памяти деятелей русской культуры (народные дома, памятники, стипендии) и т.д.

Однако, при переходе к секулярным формам филантропии на какое-то время государственная власть подвергла сомнению кружечный сбор как законный и контролируемый источник, считая, что немало самозванных сборщиков собирает под видом богоугодных деньги для своих личных нужд – потому сбор пожертвований был запрещен вовсе. Первым законоположением по этому поводу был указ Правительствующего Сената от 31 октября 1765 г. «О недопускании ходить по городам, по ярманкам и прочим местам с образами и свечами, для сбора денег»[92], поскольку, «когда случаются храмовые праздники, ... во время таких праздников, в которые множество народа для гульбища собираются, с теми же образами и свечами хождение имеют, и яко бы на церковные строения подаяние просят, а особливо те прошаки по большей части из простолюдимов бывают, ль коих непотребные поступки и немалый соблазн, а на правоверных укоризна происходит» (орфография подлинника – Г.У.). Впоследствии в Своде законов (т.XIV, ст.32) формулировка была скорректирована так: «Нигде, ни в городах, ни в уездах, с образами, свечами или книгами для сбора на церковные строения, монастыри или другие богоугодные заведения, без особого надлежащего дозволения отнюдь не ходить». Примечание гласило, что «для испрашивания доброхотного подаяния на исправление церковных надобностей дается от консистории с крайним рассмотрением и осторожностью (особливо относительно монастырей) книга, за шнуром и печатью, с означением в ней имени и прозвания того лица, кому такой сбор доверен, а именно не более как на один год»[93]. При этом, сборщик должен был собирать деньги только в пределах своей епархии, не превышая означенного срока, никому не передавать книгу, не обременять личными просьбами Государя Императора, по окончании срока представить книгу в консисторию.

Если порядок сбор пожертвований на церковные нужды был установлен довольно точный и подробный, то остальные подписки для сбора пожертвований руководствовались самым общим положением, которое формулировалось в примечании к ст.1311 1-го тома Свода законов (по изданию 1857 г.): «Ведомства и начальства, получившие Высочайшее разрешение на открытие в Империи подписки для какого-либо памятника, для сооружения храмов и т.п., сносятся непосредственно от себя с начальниками губерний, уведомляя о сем Министерство внутренних дел лишь для сведения»[94].

С развитием общественной инициативы, подписки на различные общественные надобности увеличиваются количественно и становятся разнообразными. К примеру, в Москве в период 1871-1913 гг. было объявлено о 24 подписках – в помощь воинам, на сооружение памятников и храмов, на стипендии[95]. Некоторые подписки длились по 10-20 лет. Особенно интенсивным такой вид сбора пожертвований, как подписки, стал в 1890-е гг. Только в Москве, в 1899 г., по сведениям, поданным исполняющим должность обер-полицмейстера Треповым в департамент полиции, производилось одновременно 26 подписок, в том числе на сооружение памятников – 8 подписок, на строительство и капитальный ремонт храмов – 9, в пользу пострадавших от землетрясений, пожаров, кораблекрушений – 4[96].

Одновременно очерчивается то поле социального пространства, где проведение подписок необходимо и не пересекается с параллельными действиями официальных органов. Циркуляром министра внутренних дел №33 от 9 декабря 1894 г. было доведено до сведения губернаторов, что «поскольку при частных и местных несчастьях как пожары, испрашиваются обыкновенно пособия из казны в виде безвозвратных денежных выдач, так и в виде ссуд для восстановления построек, то нет надобности устраивать общеимперские подписки для сбора пожертвований в пользу жителей уездных городов»[97].

Не только возрастание количества подписок, но и боязнь того, что неконтролируемый сбор средств может вызвать их передачу революционным организациям, вызвал в 1898 г. обсуждение вопроса «о порядке разрешения дел о сборе пожертвований по подписным листам».

В проекте «Об установлении порядка разрешения дел о сборе пожертвований по подписным листам» отмечалось, что «с развитием общественной жизни и в особенности в привлечение земских учреждений и городских общественных управлений ... к заботам о нуждах населения, ясно выразилась потребность в организации сборов по подпискам по случаю различного рода событий, бедствий (пожаров, наводнений, неурожая и т.л.), а также для увековечения или чествования заслуг разных лиц, например, в государственной, общественной, ученой, литературной и т.п. деятельности. С 1896 г. последовало 15 разрешений на открытие подписок по самым разнообразным случаям»[98].

Проект отмечал, что наряду с разрешенными сборами «как замечено в последнее время, возникают подписки помимо разрешения органов правительственной власти и иногда на такие предметы и по таким случаям, которые или не соответствуют видам и намерениям правительства, или имеют целью нанести возможный вред сим последним»[99]. В качестве нежелательной подписки приводился пример со сбором пожертвований, объявленным Вольным экономическим обществом в пользу местностей, пострадавших в 1897 г. от неурожая, когда «Комитет без согласия с правительством, разослал от себя циркуляры и бланки», а «появление в массе таких циркуляров дало повод к ошибочным суждениям о размерах постигшего страну недорода злаков, а с тем вместе и деятельности в сем отношении правительственных органов»[100]. Другим примером нежелательной подписки назывался сбор пожертвований для оказания помощи больным и нуждающимся духоборам, объявление о чем появилось в газете «Русские ведомости» №93 за 1898 г.

Особо отмечалось что среди «крайне отзывчивой» учащейся молодежи проводились подписки, которые «будучи изъяты от контроля правительственной власти, получали совсем не то назначение, которое указывалось при открытии подписки, и обращались даже на преследование преступных целей, как то на устройства тайных типографий и т.п.»[101].

В результате с 1898 г. вводилось так называемое «урегулирование сбора пожертвований», то есть все подписки для сбора пожертвований открывались не иначе, как с разрешения министра внутренних дел.

Это ограничение не распространялось на подписки, «устраиваемые с разрешения прочих Министерств и Главных управлений, которые однако в сем отношении должны подчиняться не отмененному правилу, содержащемуся в прим. к 1311 ст. Учр. Мин. Т.1. (по изд. 1857 г.), а также ограничение не может касаться тех благотворительных обществ и учреждений, которые имеют право на сбор пожертвований в силу их уставов и положений»[102].

11 января 1900 г. согласованный с Министерством юстиции проект «Об урегулировании сбора пожертвований по разным случаям» был представлен министром внутренних дел на рассмотрение Комитета Министров[103]. Вскоре он принял форму закона. После введения в действие новых правил сбора пожертвований, Министерством внутренних дел ежегодно рассылались губернаторам списки разрешенных общеимперских подписок. Следует лишь сказать, что согласно действующему законодательству, на открытие подписок испрашивалось Высочайшее соизволение императора путем предоставления всеподданнейшего доклада министра внутренних дел[104]. Местные сборы на ограниченной территории могли быть разрешены министром внутренних дел.

 

§ 3. Попытка реформы законодательства в 1890-е гг. Комиссия К.К. Грота

 

Статистика благотворительности показывает возникновение в последней четверти ХIХ в. большого числа благотворительных общественных и частных заведений разных типов (по мнению авторов труда «Благотворительность в России» 1902 г. их насчитывалось свыше 19 тысяч, включая церковноприходские попечительства и попечительства о народной трезвости, и общая сумма их капиталов составляла 268 млн. руб.)[105]. Хотя деятелями общественного и частного призрения число этих заведений и обществ  признавалось недостаточным, тем не менее, оно было велико, в силу обширности самого российского государства. Однако, функционирование этих учре-ждений и к концу ХIХ в. продолжало регулироваться уставом 1857 г.

Необходимость реформы законодательства о благотворительности при столь интенсивном развитии практической стороны дела была очевидна, и в 1890-х гг. на правительственном уровне была предпринята попытка выработки новых законоположений.

Но этот давно назревший вопрос, вероятно, не был бы поставлен в повестку дня, если бы не инициатива крупного чиновника Константина Карловича Грота (1815-1897). Уделим немного внимания биографии Грота. Выходец из известной петербургской немецкой семьи, выпускник Царскосельского лицея 1835 г. К.К. Грот поступил на государственную службу в возрасте двадцати лет. В последующие шестьдесят лет он трудился на ответственных постах, в частности, с 1844 г. в Хозяйственном департаменте МВД, где по заданию Н.А. Милютина впервые провел ревизию Приказов общественного призрения и богоугодных заведений в Западном крае, а затем занимался подготовкой введения в Петербурге нового городского общественного управления. Затем Грот 8 лет (1851-1861) служил губернатором в Самаре, где прославился тем, что помимо других административных новшеств упорядочил продажу водки путем ограничения роста цен[106]. Твердая позиция в отношении откупщиков вызвала большой резонанс, как у петербургской администрации, так и у самарского населения. Председатель Государственного Совета великий князь Константин Николаевич предложил К.К. Гроту стать директором Департамента неокладных сборов для решения вопроса об упразднении откупов и устройства акцизного сбора с вина. На этой должности Грот прослужил 8 лет, «когда ушел вследствие сильнейшего переутомления, измученный за несколько лет интригами». В 1870 г. был назначен членом Государственного Совета и работал в Департаменте законов, где занимался вопросом устройства тюрем. В 1882-1885 гг. Грот, по желанию императрицы, был назначен Главноуправляющим Собственною Его Императорского Величества Канцеляриею по учреждениям Императрицы Марии и за три года добился прекращения дефицита бюджета Ведомства Императрицы Марии. В 1885-1895 гг. К.К. Грот (сам с молодых лет страдавший от слабости зрения) был председателем Совета Попечительства о слепых, и переняв всё лучшее, что было в Европе, наладил в масштабах Империи систему попечения о слепых с 3 млн. руб. капитала, недвижимостью стоимостью в 900 тыс. руб., училищами для слепых и слабовидящих детей, богадельнями, приютами, мастерскими и лечебницами. По почину Грота регулярно осуществлялся выезд столичных врачей-окулистов в «забытые Богом» уголки провинциальной России. Началось издание первой в России газеты для слепых и художественной литературы пунктирной азбукой Брайля[107].

Грот завоевал у современников непререкаемый авторитет своей порядочностью и работоспособностью. Когда он стал во главе Попечительства о слепых, он был стар и душевно страдал, похоронив жену. Но он нашел в себе силы не погрузиться всецело в свои горести, забыв о страданиях других людей. Знаменитый адвокат А.Ф. Кони отметил эту его черту на открытии памятника К.К. Гроту в Петербурге в 1906 г., сказав следующее: «Когда наступает старость и то, что Пушкин назвал «охлажденьем лет», очень многие люди замыкаются в узко личную жизнь, полную мелочного тщеславия и эгоистических вожделений. Чем ближе конец земного, тем больше земное, преходящее и находящееся под ногами, приковывает к себе их взор. Но не таков был Константин Карлович: он умел подымать голову в сферы, неведомые многим, и работал с энергией, которая знает, чего она хочет»[108].

Отдав много лет работе в области попечения о нуждающихся, Грот близко к сердцу принимал вопрос о правильной постановке призрения бедных. Он считал, что обеспечение лиц, «впавших в беспомощное состояние», должно быть одной из существенных обязанностей государства и изложил свои взгляды в записке, которую подал в конце 1891 г. в МВД. Записка всесторонне и четко излагала положение дел в области общественного призрения и доказывала необходимость обновления действующих законоположений. К.К. Грот писал: «Задачи общественного призрения являются в высшей степени обширными и сложными, заключая в себе не только меры непосредственной помощи нуждающимся, но и меры предупреждения бедности. В тесном смысле к сфере общественного призрения относятся только первые, – последние составляют область собственно экономической или хозяйственной политики. Но даже поставленные в эти, более узкие рамки, задачи общественного призрения достаточно широки и разнообразны и не исчерпываются устройством одной официальной благотворительности». Далее он замечает, что надо поощрять такие учреждения, «в которых выражается самодеятельность общества в деле призрения, как-то: устройство пенсионных, вдовьих, сиротских и других касс, обществ дешевого кредита, обществ бережливости». При этом, «правительство, даже не вторгаясь с своею регламентацией в эту область, может способствовать развитию самопомощи в деле призрения, например, изданием закона об обязательном страховании рабочих, закона о порядке основания разных обществ вспоможения, изданием нормальных уставов таких обществ и пр.»[109].

Первоочередными мерами государства в законотворчестве по призрению Грот полагал: «1) Определение прав на призрение, во-первых, по местностям (закон об оседлости), на каких общественных союзах должна лежать обязанность призрения; во-вторых, по личности, – кто имеет право на призрение – по возрасту, семейному состоянию, телесным или душевным недостаткам, болезни и т.д.; 2) Определение источников средств на дело призрения, как общегосударственных, так и местных; 3) Устройство центральных и местных органов, заведывающих делом призрения; 4) Определение способов призрения и учреждений для оного – рабочих домов, больниц, богаделен, приютов и пр.»[110] Он считал, что в общей, стройной системе общественного призрения частная и правительственная деятельность должны взаимно дополнять друг друга.

Заключал свою записку статс-секретарь К.К. Грот предложением образовать особую правительственную комиссию: «1) для производства исследования того положения, в каком находится у нас общественное призрение и 2) для начертания проекта законодательных мер, обнимающих дело призрения во всех его частностях»[111].

По записке Грота министр внутренних дел И.Н. Дурново представил 22 октября 1892 г. всеподданнейший доклад. Александр III дал согласие на создание под председательством Грота комиссии, куда бы вошли директора хозяйственного и медицинского департаментов МВД, по представителю от Министерства финансов и от кодификационного отдела Государственного Совета, и лиц других ведомств, по усмотрению председателя, в том числе «лиц, близко стоящих к делу о призрении бедных». Создание комиссии не случайно последовало после сильнейшего голода 1891-92 гг., когда организация помощи сильно пострадала из-за отсутствия постоянных благотворительных органов на местах.

На все расходы по делопроизводству была назначена сумма в 5 тыс. руб. из процентов с капиталов общественного призрения, имевшихся в распоряжении МВД, и назначен срок для окончания работы 17 июня 1894 г. (Срок этот впоследствии не был выдержан из-за сложности трудов комиссии.) В комиссию, кроме самого К.К. Грота, вошли 14 человек[112]. Впоследствии в комиссию были включены профессор Московского университета В.И. Герье (с конца 1893 г.) и известный эксперт по вопросам благотворительности Е.Д. Максимов.

В первом же заседании, состоявшемся в декабре 1892 г., обнаружились разногласия среди членов комиссии в вопросе о направлении работы. Одни предлагали сосредоточиться на изучении западных образцов призрения, другие – на рассмотрении системы призрения бедных, уже существующей в России, и путях её усовершенствования.

Второе заседание состоялось в январе 1893 г., и на нем по единогласному решению была избрана подкомиссия в составе 7 человек (председатель Князев, члены – Буксгевден, Харитонов, Георгиевский, Латышев, Фесенко, Бреверн) для постановки общих вопросов организации призрения бедных. До начала работы подкомиссии Латышев, по поручению Грота, составил обзор действующих иностранных законодательств по призрению, и когда участники подкомиссии ознакомились с этим обзором, то разногласия были преодолены – комиссия вернулась к мысли, что нельзя «игнорируя русскую современную действительность, начать рисовать на этой последней ... проекты, основанные лишь на опыте Запада»[113].

В течение пяти месяцев, с января по май 1893 г., подкомиссия энергично работала, собравшись за это время 12 раз. Тщательно разработанные «основания будущей организации дела призрения в России» были выражены в обстоятельном докладе. Отметим, что «основания» создавались в расчете на земские губернии, «в которых уже введен тот порядок управления, который со временем, вполне или частью, вероятно будет распространен и на прочие части России»[114], – как писал К.К. Грот в записке министру внутренних дел И.Л. Горемыкину в январе 1896 г.

Тормозом в работе подкомиссии послужило неожиданное полное отсутствие в Хозяйственном департаменте МВД каких-либо материалов о положении дел в земских губерниях после закрытия в них Приказов (кроме документации, находившейся в Медицинском департаменте)[115]. Тогда губернаторам были посланы запросы об информации, но скорых ответов ожидать не приходилось. Чтобы не терять времени, комиссия своими силами стала собирать сведения о положении дел в сельской местности, и оказалось, что общественное призрение было там не в столь заброшенном виде, как это представлялось из Петербурга[116].

В июне 1893 г. подкомиссия представила комиссии свой доклад. Доклад этот, явившийся большим шагом вперед в осмыслении вопросов помощи бедным русской общественной мыслью, вызвал бурную полемику. В докладе была сделана попытка определить сферы деятельности частной благотворительности и общественного призрения (одновременно уточнив содержание терминов, уже установившихся на Западе). Было сказано, что частная благотворительность – деятельность, вытекающая из присущего человеку чувства сострадания и желания облегчить судьбу своего ближнего, которая «должна пользоваться свободою в своих действиях: помогать или нет, кому помогать, как помогать, в каком размере помогать – всё это должно быть представлено доброй воле жертвователя»[117]. Функции общественного призрения шире функций частной благотворительности, поскольку она помимо целей помощи конкретным беднякам, ставит также задачи общего блага. «Публичное призрение является, согласно господствующему теперь в литературе взгляду, гарантиею, которую культурное государство дает своим гражданам в том, что никто из них не будет допущен умереть с голоду»[118]. Было признано, что кроме лиц, неспособных к труду (стариков, детей, инвалидов) должны иметь право на призрение лица, способные к труду, но с требованием исполнения тяжелой работы, а не поощрением тунеядства. Признание избирательного характера филантропии, которая не должна безразборчиво помогать всякому, а помогать здоровым в обмен на требование работы, было отражением происходящих изменений в социальной жизни России: именно класс пролетариев, способных к труду, давал наибольший процент преступлений и потому, как отмечали ведущие криминологи, «то, что расходуется на призрение, окупается экономиею в расходах на тюрьмы»[119]. Действительно, число преступлений в 1880-1890-е гг. росло быстрее роста населения[120], и бедность являлась одним из факторов преступности – согласно криминальной статистике, особенно увеличилось число преступлений против собственности, совершаемых нуждающимися слоями населения, именно в годы нужды и голода[121]. По исследованиям Е.Н. Тарновского о преступлениях против собственности в 33 губерниях с 1874 по 1894 гг., динамика преступности находилась в прямом соотношении с ценами на хлеб, достигнув наивысшего развития в голодные 1891-1892 гг.[122] (Добавим здесь, что рост преступности в XIX в. наблюдался повсеместно в Европе, за исключением Англии, где преступность снижалась. В Англии было «социальное законодательство развито так, как в никаком другом государстве»[123].)

В докладе подкомиссия провозгласила принцип, по которому: «Призрение бедных есть обязательное дело государственного управления. Государственное вспомоществование бедным должно проявляться только в размерах минимальной и безусловной необходимости, удовлетворяя лишь насущным потребностям существования»[124]. Было признано право на вспомоществование за а) неспособными к работе: детьми до 16 лет, дряхлыми стариками, больными, душевнобольными и т.п.; и б) способными к работе, но временно впавшими в крайнюю нужду. Поскольку существующее законодательство в земском положении 1864 г., и затем 1890 г., не создало мелкой земской единицы, то важным методическим достижением явилось определение территориально-административной единицы призрения. (Как мы увидим, этот вопрос об отправной точке конструирования системы помощи бедным потом ещё будет обсуждаться на съездах по призрению в 1910 и 1914 гг., завоевывая всё больше сторонников среди общественных деятелей). Итак, в основание всей будущей системы организации призрения доклад подкомиссии поставил всесословное участковое попечительство, территориально совпадающее с волостью. В городах это попечительство должно было охватывать территорию с населением приблизительно в 10 тыс. чел. Очевидно, что введение такой единицы в законодательство относилось не только к делу общественного призрения, а имело отношение к постановке вопроса о местном самоуправлении вообще.

Обратившись к самому существенному вопросу – вопросу о средствах на призрение – подкомиссия сочла, что источником средств должно являться местное самообложение, причём, «ежегодное назначение по земским сметам средств, необходимых для дела призрения, должно быть признано для земств обязательным»[125].

Таким образом, доклад подкомиссии предлагал структуру из трех инстанций: 1) всесословное участковое попечительство (городское или сельское), 2) уездное попечительство о бедных – с функциями материального обеспечения мелких единиц, 3) губернское попечительство – для общего надзора за деятельностью всех органов призрения в губернии.

Кроме того, подкомиссия предложила создание особого общеимперского фонда для призрения бедных «путем ежегодного взимания с населения Империи страховой премии в 3 копейки с души сельского населения и 10 копеек с души городского населения – это дало бы 5 млн. руб. в год»[126]. Против этого положения, однако, часть членов Комиссии Грота была настроена весьма критически.

Обсуждение доклада было весьма бурным. Против основных положений доклада резко выступил М.М. Стасюлевич. Его доводы опровергал П.И. Георгиевский. Согласия достигнуть не удалось, и тогда было решено разослать проект на экспертизу деятелям благотворительности, некоторым губернаторам, профессорам-специалистам в этой области и в редакции больших повременных изданий. Вскоре были получены ответы профессоров Окольского, Тарасова, Исаева, Пихно, а также херсонского губернатора и журнала «Вестник Европы». Наиболее обстоятельный разбор доклада подкомиссии был сделан профессором В.И. Герье. Причем «Записка» Герье содержала не только критику доклада, но и собственный проект организации призрения в России.

Профессор истории Московского университета Владимир Иванович Герье  (1837-1919) являлся одним из выдающихся деятелей российской благотворительности. Избранный в 1876 г. гласным Московской городской думы, Герье попал, как он написал потом в мемуарах, «в одну [из] наиболее интересных для себя комиссий – «О пользах и нуждах общественных», председателем которой стал в 1885 г. Происходя из обрусевшей немецко-французской интеллигентной небогатой семьи, В.И. Герье, своей судьбой был в какой-то степени обязан московским обычаям благотворительности – мальчиком он был «даровым» учеником знаменитого Петропавловского лютеранского училища (где учились дети из элитных купеческих семей Найденовых, Боткиных, Сорокоумовских), то есть получил начальное образование за счет средств благотворителей. Став профессиональным историком, профессор Герье в своих исследованиях высоко оценивал значение сострадания и милосердия в истории культуры и цивилизации человечества. Однако, участие В.И. Герье в благотворительности не исчерпывалось его публицистической деятельностью. Работая директором Высших женских курсов, он привлек к их финансированию ряд благотворителей. Он также стал инициатором устройства в Москве участковых попечительств о бедных, Организовав и возглавив в Москве в 1893 г. систему городских участковых попечительств о бедных  (своего рода русского воплощения «эльберфельдской системы», получившей столь широкое распространение в Европе), Герье поставил на службу делу свои обширные познания из истории европейской благотворительности.

Проект организации попечения о бедных на современных началах Герье разрабатывал, по преподавательской привычке, самостоятельно, без помощников, в течение нескольких лет. Когда работа близилась к завершению, Герье настиг удар судьбы, от которого нельзя было оправиться, – трагически умер его единственный сын-студент. Коллеги по университету как могли старались поддержать Владимира Ивановича. Профессор философии Н.Я. Грот (сын академика-филолога) сообщил своему дяде К.К. Гроту о больших познаниях Герье в вопросах благотворительности, и В.И. Герье был включен в члены комиссии[127]. И хотя, сам Герье в «Воспоминаниях» 1918 г. пессимистически оценил свое участие в Комиссии Грота фразой «результаты не соответствовали жертвам»[128], он стал тем, кому удалось внести в работу комиссии живую струю заинтересованности практического деятеля. Это, несомненно, проявилось в уже упомянутой «Записке», в тексте которой Герье, сгруппировал свои возражения вокруг следующих четырех пунктов: «а) принцип государственного призрения, провозглашаемый подкомиссиею, теоретически неверен; в) практически неприложим и неуместен; с) проведен в проекте непоследовательно; д) стоит не на исторической почве»[129]. Герье доказывал, что ни в одном европейском законодательстве призрение бедных не провозглашено обязанностью государства, что этот принцип верен «лишь на почве социализма, который передавая государству и государственному управлению всю землю, весь капитал и все производительные силы народа, превращая всякого гражданина в работника на государство, вправе требовать, чтоб государство всем давало работу и призревало всех, не имущих работы или неспособных к ней»[130]

Герье опасался, что из принципа, провозглашающего право на государственное вспомоществование всех способных к работе (в период действительного или мнимого неимения работы), будет следовать признание в законодательстве права на труд. С другой стороны, упование на помощь правительства, может совершенно извратить идею помощи обездоленным, увеличив их ряды за счет тунеядцев и пройдох. Герье писал: «История голода 1891-92 гг. должна была бы служить полезною иллюстрацией того, что повлечет за собою принцип благотворения, не сопряженный с ответственностью за нерадение. Во время голода правительство и земства помогали нуждающимся селениям хлебом, который давался в ссуду, тем не менее, множество рабочих бросали свои заработки и должность, в надежде на даровой хлеб. Слово «ссуда» их не пугало, потому, что они думали о настоящей минуте, говоря: «Когда-то там будут взыскивать с нас этот хлеб...»[131].

Опасения Герье, конечно, были небезосновательными, если принять во внимание размеры массового нищенства в России, причем нищенства не вынужденного, а профессионального, когда целые деревни и уезды промышляли круглый год попрошайничеством, живя в то же время зажиточнее и веселее, чем их соседи, труженики-землепашцы[132].

«Записка» Герье стала вехой в работе комиссии. Она косвенно поставила вопрос о социальных и экономических последствиях разрабатываемых законоположений. Но авторы доклада подкомиссии не приняли упрека Герье в непригодности их работы и заявили, что хотя пробелы в их докладе есть, это не дает оснований для обвинения русского мужика, «который в поте лица своего поит и кормит всю землю русскую, в какой-то прирожденной наклонности к тунеядству и попрекать этого мужика тем куском хлеба, который он в голодный год получил от государства»[133].

Несмотря на резкость многих суждений В.И. Герье, его отзыв на проект подкомиссии и собственный проект информировали Комиссию Грота о реальной российской ситуации. Герье убедительно доказывал, что общественное призрение это дело преимущественно общества и общественных учреждений. А право на призрение всех нуждающихся и обязательность призрения никак нельзя вводить в законодательство как обязанность государства, ибо тотчас эти законоположения окажутся мертвой буквой, не имея возможности осуществиться в ближайшем будущем.

Итак, были готовы два проекта, во время рассмотрения которых в Комиссии «невозможно было придти не только к единогласному заключению, но даже к какому бы то ни было соглашению»[134], как писал сам К.К. Грот. Но других предложений, кроме этих проектов не было, занятия комиссии начали затягиваться и стали раздаваться голоса, что «лучше её закрыть и передать всю эту реформу новому отделу по общественному призрению, который готовится к открытию в МВД»[135]. Однако, Комиссии Грота, в составе которой собрались высококлассные специалисты, в течение двух лет работы существенно расширившие свои познания и представления, удалось продолжить свои занятия, и позитивную роль здесь сыграла благосклонность министра И.Н. Дурново к деятельности комиссии. Решено было продолжить выработку законодательства, с учетом сложностей и особенностей помощи бедным в различных местностях Империи. В апреле 1895 г. была разработана и послана в города и земства анкета, которая запрашивала сведения: о составе лиц, нуждающихся в призрении, об уже имеющихся способах и видах помощи; о составе лиц и общественных групп, на которых должно лечь бремя призрения; об органах, которые будут заведовать призрением; о правах и обязанностях официальных органов призрения и отношении к ним частной благотворительности[136].

Председатель комиссии К.К. Грот, после неудавшейся попытки выработать единый проект, пришел к унылой мысли, что «как по недостатку материальных средств, так и по смутным понятиям, которые господствуют ещё у нас, даже между образованными людьми об общественном призрении и частной благотворительности, не пришло ещё время составлять полный устав общественного призрения взамен существующего убогого законодательства»[137]. Он поставил перед комиссией, по его мнению реальную задачу – «начертать хотя бы одни основные начала того порядка общественного призрения, который имеется ввиду ввести в России в будущем»[138]. По взаимному соглашению за это дело взялись чиновник МВД А.И. Кабат, профессор В.И. Герье и Е.Д. Максимов. Так был создан третий проект, нацеленный, прежде всего, на задачи общественного призрения, стоящие перед  местным самоуправлением в земских губерниях.

В течение второй половины 1895 и первых месяцев 1896 гг. в Комиссии обрабатывались по мере получения ответы земских и городских управ на анкету, затем собранные в законченном весной 1896 г. обширном своде[139]. Одновременно с созданием этого свода, комиссия обработала и издала в форме ведомости «собранные через хозяйственный департамент МВД данные о состоянии общественного призрения в России, касающиеся числа и рода благотворительных установлений в 44 губерниях, расходов на них земских, городских и сословных обществ и частных лиц, числа призреваемых и получающих какое-либо пособие из средств, предназначенных на средства призрения»[140]. Был подготовлен и издан также третий важный документ – обзор тридцатилетней деятельности земских учреждений по общественному призрению[141].

Эти три фундаментальных документа (по сути – глубокие исследования, основанные на громадном фактическом и статистическом материале) показали всю сложность дела, за которое взялась Комиссия. Задача – учесть в одном проекте особенности городской жизни и совершенно несхожие с ними особенности сельского быта – казалась непосильной. Если в городах – и там, где была развернута большая деятельность, и там, где дело помощи обездоленным едва теплилось – дело призрения всё-таки основывалось на принципах Городового положения, то в сельской местности призрение бедных могло быть и земским, и волостным, и сельским, но на практике по большей части прозябало.

Непреодолимое противоречие для законодательства (как мы уже не раз отмечали выше) создавалось потому, что по идее своей общественному призрению надлежало быть всесословным, каковой характер оно носило к тому времени почти повсюду в Западной Европе. Но в России не было мелких всесословных единиц. Экономически бедная и слабая собственными культурными силами крестьянская община ещё продолжала своё существование и игнорировать этот факт было нельзя, как нельзя было мгновенно переломить исторически сложившийся строй крестьянской жизни.

Как говорилось в редакционной статье «Вестника благотворительности»: «Мы видим, таким образом, что для России, при казалось бы широком и богатом спектре западноевропейских законодательств о благотворительности – не было удачного образца»[142]. Путь был один – выработать законодательство, в котором «разрешить организационные вопросы общественного призрения таким образом, чтобы не нарушая вековых условий сословно-экономического строя крестьянской жизни, не разрушая связи, существующей между общинниками, вместе с тем сделать возможным для них воспользоваться плодами всесословной организации, то есть теми культурными силами и материальными средствами, которыми располагает она»[143].

Деятели комиссии обдумывали, есть ли выход из такой ситуации. И полагая, что многие вопросы были значительно проработаны комиссией за четыре с лишком года работы, увидели перспективу в создании проекта нового положения об общественном призрении, где главная роль отводилась бы земским и городским учреждениям, но предусматривалось гибкое взаимодействие с ними «прочно сложившихся сословных организаций»[144]. Для выработки такого положения было решено учесть сильные стороны всех трех проектов, созданных в Комиссии Грота[145]. Предполагалось дать в обобщающем проекте разработку ключевых понятий (о местопризрении, о круге лиц, подлежащих обязательному призрению, о мерах к уничтожению нищенства). Как видим, Комиссия Грота готова была перейти к заключительному этапу своей работы.

Однако, выработку законопроекта не суждено было завершить. Председатель комиссии К.К. Грот периодически недомогал в течение 1895 и 1896 гг., и в  марте 1897 г. он, наконец, получил Высочайшее соизволение на освобождение от председательства по болезни (вскоре он умер в возрасте 82 лет). Одновременно с отставкой, по Высочайшему повелению «действия комиссии были прекращены, а дела и работы её переданы для дальнейшего производства в министерство внутренних дел»[146]. В 1898 г. Хозяйственный департамент МВД, где служила часть членов комиссии, подготовил проект изменений и дополнений действующих законов об общественном призрении и благотворительности. Фактически, этот документ был последним, вышедшим из недр формально закончившей свою работу Комиссии Грота. Но проект этот не обратился в закон и даже не стал предметом обсуждения в Государственном Совете. Таким образом, коренное преобразование законодательства в сфере помощи бедным было отложено, как показало время, уже навсегда.

Подводя итог, следует сказать, что, несмотря на то, что законопроект не стал законом, вклад Комиссии Грота в изменение воззрений на помощь бедным был велик. После того, как комиссия Грота на основе большого количества аналитических материалов, включая местные сводки о состоянии благотворительности, разработала основные принципы новых юридических норм в данной сфере и представила к рассмотрению три проекта организации благотворительности в России, раздававшиеся в течение предыдущих десятилетий эмоциональные оценки российской филантропии уступили место более взвешенным суждениям, основанным на данных реальной статистической и социологической экспертизы. Комиссии Грота, несмотря на жаркую полемику, разворачивавшуюся на всех ее заседаниях, удалось придти к единому мнению относительно сфер деятельности частной благотворительности и общественного призрения; был определен круг лиц, которые по закону должны будут иметь право на призрение (старики, дети, инвалиды, а также безработные и тунеядцы, но последние с требованием исполнения тяжелой работы). Был выработан принцип, по которому всесословное участковое попечительство устанавливалось в качестве территориально–административной единицы призрения. Комиссия смогла выработать так называемые «основания будущей организации дела призрения в России», причем «основания» создавались в расчете на земские губернии.

Попытка реформирования законодательства не удалась. Во-первых, из-за противоречия между всесословным принципом благотворительной помощи (лежавшим в основе западноевропейских образцов благотворительности) и существовавшим в России сословно–иерархическим строем, при котором официально признавалось в качестве основного оказание помощи каждому нуждающемуся в рамках своего же сословия. Во-вторых, потому, что государство противодействовало введению мелкой земской единицы, боясь передать часть административно-политических функций органам общественного самоуправления – это противоречило парадигме самодержавия.

Тем не менее, работа Комиссии не прошла бесследно – с конца 1890-х гг. МВД в своих циркулярах и в практической деятельности стало учитывать «интеллектуальный капитал», накопленный Комиссией Грота.

 

§ 4. Изменение правовых норм в сфере благотворительности в 1890-е – 1914 гг.

 

В последнее двадцатилетие существования царской России был принят ряд заметных узаконений. Характерно, что логическим началом периода правления Николая II стал указ от 24 марта 1897 г., которым царь обратил внимание «на постоянно увеличивающееся количество всеподданнейших подношений в виде образов и драгоценных окладах, ценных блюд и многих других предметов». Указом было постановлено подобные «подношения как обществами и учреждениями, так и частными лицами ... отклонять, с допущением, в виде единственной формы материального подношения к подножию Престола, лишь пожертвований от своего достатка на благотворительные и всякие другие общеполезные учреждения и притом преимущественно местные»[147]. Этим указом были отменены дорогостоящие подношения, которыми сопровождался каждый выход Николая II и членов его семьи к подданным. Типичными для подношений (от имени города, или, например, от купеческого сословия) были дорогостоящие иконы старого и нового письма в драгоценных окладах, огромные резные из дерева или кованные из ценного металла блюда и солонки для «хлеба–соли», шкатулки художественной работы и т.п. Указ отменил старую, освященную временем традицию, «осовременив» строгий этикет. Но и в этом случае, скорее закон отразил веяния времени, уже захватившие общество, нежели сыграл решающую роль в создании новой ситуации.

Четкое юридическое оформление правоотношения, возникающие между донором и получателем пожертвования, получили в Высочайше утвержденном 26 мая 1897 г. мнении Государственного Совета «О порядке присвоения особых наименований общеполезным установлениям»[148]. Этим актом, фактически устанавливался законодательно порядок, возникший в массовой практике в период предыдущего столетия, фиксировал правила присвоения имен августейших особ и выдающихся граждан учебным, благотворительным и иным «общеполезным» заведениям, определял источники финансирования для таких заведений.

Согласно указу, вопрос о присвоении учебным и благотворительным заведениям, стипендиям и капиталам имени Высочайших особ и членов Императорской фамилии (и наименования по событию, связанному с таким именем) представлялся руководителями ведомств на «Высочайшее Государя Императора благоусмотрение». Вопросы о присвоении учреждениям, стипендиям и капиталам «наименований в память исторических событий или в честь лиц, ознаменовавшихся на поприще государственной либо общественной деятельности, науки, словесности или искусства» решались министрами, главноуправляющими соответствующих ведомств, а в регионах – губернаторами. Также подтверждалось, что устройство и содержание таких заведений должно быть обеспечено – суммой на устройство заведения, капиталом на содержание с процентов заведения, или (вместо капитала) недвижимым имуществом, доходность которого была бы достаточна для содержания установления». Впрочем, вместо процентов с капитала могли использоваться ежегодно выделяемые городскими, земскими или сословными собраниями (по собственным постановлениям) суммы. Сумма принималась и в том случае, если в акте о пожертвовании на стипендии и кровати, устанавливался определенный срок, в течение которого сумма обеспечивала помощь. Был закреплен и следующий важнейший момент в благотворительной практике: «Капиталы и суммы … считаются неприкосновенными и не могут быть употребляемы на другое назначение без Высочайшего разрешения». Этим самым исключалась бесконтрольность в хранении и расходовании средств, фактически устанавливалась ответственность получающей стороны за распоряжение материальными ресурсами в соответствии с волей жертвователя.

Еще одним важным законоположением, регулирующим деятельность благотворительных организаций явился акт 10 июня 1897 г., которым МВД был утвержден «Примерный устав обществ пособия бедным»[149]. Утверждение устава снимало прерогативу министра внутренних дел в разрешении на открытие новых благотворительных обществ. Право «без предварительного сношения с министром внутренних дел, разрешать своей властью: а) учреждение благотворительных обществ пособия бедным, если они принимают примерный устав...б) заменять действующие уставы обществ, по ходатайству последних примерным уставом» было предоставлено губернаторам[150].

Что касается высшего заведования общественным призрением, то законом 22 марта 1904 г., внесенным в Устав общественного призрения, было подтверждено, что оно принадлежит МВД и «сосредоточено в Главном управлении по делам местного хозяйства по Отделу народного здравия и общественного призрения»[151].

Значительным законодательным актом был указ от 31 мая 1913 г., которым учреждалось Попечительство об охране материнства и младенчества, принятое под покровительство императрицы Александры Федоровны[152]. В положении определялись цели и функции попечительства, призванного объединить под своей эгидой существующие и вновь создаваемые благотворительные заведения: «… Попечительство имеет целью путем охраны здоровья женщин во время их беременности и родов и непосредственно после таковых, а равно путем охраны здоровья детей младшего возраста и особенно грудных младенцев, способствовать уменьшению детской смертности и нарастанию здорового поколения в России. … Попечительство устраивает приюты для матерей и детей и в частности приюты-ясли, консультации для матерей и детей, молочные кухни, детские лечебницы, родильные приюты и т.п., а также распространяет здравые понятия и способствует усвоению правильных навыков в деле ухода за младенцами и их питания»[153].

 

*     *     *

Видный эксперт по вопросам благотворительности Е.Д. Максимов верно отмечал, что после эпохи Екатерины II «дальнейшая история государственного призрения, на протяжении почти полного столетия [заключает в себе] процесс борьбы двух начал: с одной стороны, бюрократического, столь излюбленного творцами государственного призрения, а с другой, общественного, за которое стояла жизнь и которому вследствие этого рано или поздно была обеспечена победа»[154].

Развитие законодательства о благотворительности происходило одновременно с нарастанием благотворительного движения: к примеру, в 1896 г. помощью воспользовались почти 1,2 млн. чел., в 1901 г. – около 1,4 млн. чел.[155] . В свою очередь, интенсификация этого процесса была вызвана численным  возрастанием в указанный период пауперизированного крестьянства, жизненный уровень которого и степень адаптации к новому образу жизни были очень низкими. Растущее количество бедных и безработных жителей в городах было серьезной, прежде всего социальной, проблемой. Их число увеличивалось из года в год (и по официальным данным, к 1915 г. число нуждающихся в помощи составляло более 8 млн. чел., при 170 млн. чел. всего населения). В этих условиях благотворительность являлась одним из важных компонентов саморегуляции общественного организма в ситуации нараставшей социальной напряженности.

Анализ формирования корпуса правоустанавливающих актов и их содержания показал, что ситуация в первую очередь зависела от контекста политической стратегии самодержавия, где периоды либерального потепления чередовались с периодами консервативного замораживания – именно это определяло степень благосклонности к проявлениям общественной инициативы в деле взаимопомощи. В результате, эволюция законодательства о благотворительности в течение конца XVIII – начала ХХ вв. протекала по следующей схеме.

Уже в XVIII в. властью была осознана проблема пауперизации (что выразилось в репрессивном законодательстве по отношению к нищим). Затем понимание необходимости государственного регулирования попечения о бедных при Екатерине II получило развитие в правление Александра I, чью позицию можно обозначить как «благосклонность самодержавия к филантропии». В первой половине XIX в. наблюдалась усиливавшаяся тенденция ослабления предубежденности к добровольной инициативе – эта тенденция привела к уменьшению ограничительных мер в законодательстве (начиная с правления Александра II). С 1862 г. и вплоть до начала ХХ в. происходило увеличение удельного веса регистрационного законодательства. В тесной взаимосвязи с этим процессом и параллельно с ним в пореформенный период шло выведение регистрации благотворительных обществ и других институций из-под центральной юрисдикции в сферу компетенции местного самоуправления.

Несмотря на то, что целостное реформирование законодательства, предпринятое в 1890-х гг., не удалось, лакуны в правовом поле, определявшем регулирование сферы  филантропии, систематически удавалось закрывать путем проведения и принятия частных актов, число которых на рубеже XIX-XX вв. стало значительным.

 



[1] Lindenmeyr A. Poverty Is Not a Vice: Charity, Society and the State in Imperial Russia. Princeton: Princeton University Press, 1996, pp.26-47, 74-98; Ransel D. Mothers of Misery. Child Abandonment in Russia. Princeton: Princeton University Press, 1988, pp.9, 11, 23, 91-96; Абросимова Е.А. История законодательного регулирования создания и деятельности российских благотворительных организаций // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 1992. №6; Ее же. Законодательство о благотворительных организациях: российская история и зарубежный опыт // Закон. 2003. №10. В самое последнее время опубликована статья: Исаева М.В. Законодательство об общественном призрении в России в период правления Екатерины II (по Полному собранию законов Российской империи) // Благотворительность в России. Исторические и социально-экономические исследования. Ежегодник 2003-2004 / Под ред. Бадя Л.В., Лейкинда О.Л., Орловой А.В., Ульяновой Г.Н. СПб., 2004. С.25-40.

[2] См., к примеру: Jones G.H. History of the Law of Charity: 1532-1827. Cambridge, 1969.

[3] См.: Фомин Э.А. Благотворительность: дискуссионное поле и исследовательские задачи // Благотворительность в России. Социальные и исторические исследования. Ежегодник 2001 / Под ред. О.Л. Лей-кинда. СПб., 2001. С.17-40.

[4] См.: ПСЗ I. Т.ХVI (1762-1765). №№ 11661, 11674, 11699, 11701, 11844, 11908, 12033 и др.

[5] Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Соч. в 9-ти тт. Т.V. М., 1989. С.59.

[6] ПСЗ I. Т.XXVI (1800-1801). №16188. (См. то же: Свод законов. Издание 1842 г. Уставы благочиния. Ч.1. Свод учреждений и уставов о общественном призрении. Ст.598).

[7] Кизеветтер А.А. Местное самоуправление в России. Изд. 2–е. Пг., 1917. С.91.

[8] ПСЗ I. Т.XX (1775-1780). №14392.

[9] Там же.

[10] Там же. №15152.

[11] См.: О общественном призрении в России. СПб., 1818. С.60, 64.

[12] Там же С.130-138.

[13] См.: О Ярославском Доме призрения ближнего, учрежденном в 1786 году. СПб., 1817. С.4-5, 34, 44.

[14] ПСЗ I. Т.XXVII (1802-1803). № 20176.

[15] Там же. Т.XXVIII (1804). № 21737.

[16] См.: Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Ч.I. СПб, 1858. С.226; а также: ПСЗ I. Т.XXX (1808-1809). №23743.

[17] Сведения приведены по изд.: Варадинов Н. История Министерства внутренних дел. Ч.II. Кн.1. СПб, 1859. С.111-114.

[18] Там же. С.169-171.

[19] ПСЗ I. Т.XXXII (1812-1814). №25191 «Приглашение епархиальных архиереев, монастырских настоятелей и прочего духовенства по случаю Отечественной войны с Франциею, к пожертвованию деньгами и серебряными вещами»; №25235 «Приносимые на временное ополчение пожертвования хранить особою статьею»; №25265 «О сумме, пожертвованной маиором Скорняковым в пользу Екатеринославской гимназии».

[20] См.: Комитет Министров в царствование императора Александра I. СПб., 1891. С.127.

[21] ПСЗ I.  Т.XXXII (1812-1814). №25642.

[22] Там же. Т.XXXIV (1817).  №26625.

[23] Там же.

[24] По подсчетам петербургского историка Л.Г. Рогушиной в 1817-1825 гг. вышло 108 томов журнала. См.: Рогушина Л.Г. Императорское Человеколюбивое общество // Благотворительность в России. Исторические и социально-экономические исследования. Ежегодник 2002 / Под ред. Лейкинда О.Л., Орловой А.В., Ульяновой Г.Н.. СПб., 2003. С.297.

[25] ПСЗ I. Т.XXXIII (1816). №26061.

[26] Там же.

[27] Сборник циркуляров и инструкций МВД. Т.6. СПб., 1857. Ч.12. Распоряжения, относящиеся до общественного призрения. § 91-93.

[28] Там же. №26264а. Опубликовано не в 1816 г., а в т.XL (1825), приложения.

[29] Там же. №26316.

[30] Там же. Т.XXXVIII (1822-1823). №29062.

[31] Там же. №27076а. Опубликовано не в 1817 г., а в т.XL (1825), приложения.

[32] Там же. Т.XXXIV (1817). №27199.

[33] Сборник циркуляров и инструкций МВД. Т.6. Ч.12. § 147, прим.

[34] В пореформенный период чины могли получать крупнейшие жертвователи (с принятием на себя попечительских обязанностей) Ведомству Императрицы Марии, Человеколюбивому обществу, другим институциям, где действовала система государственного чинопроизводства (так, фабрикант Ф.Я. Ермаков за устройство двух богаделен под юрисдикцией Ведомства Императрицы Марии, получил в 1877 г. дворянство и дослужился до чина действительного статского советника). За пожертвования, переходившие к муниципальным, земским органам, учебным заведениям, общественным организациям, чины не полагались.

[35] ПСЗ I. Т.XXXVII (1821). №28465.

[36] Там же. Т.XXXVIII (1822-1823). №29062.

[37] Там же. Т. XXXIV (1817). №27171.

[38] Там же. Т. XXXIX (1824).  №30115. § 24.

[39] ПСЗ II. Т.V (1830). №3832; Т.VI. №4676.

[40] Там же. Т.XVII (1842). №15764.

[41] Там же. Т.XXXIII (1858). №33757.

[42] ПСЗ I. Т.XXXIV (1817). №27199.

[43] РГИА. Ф.768. Оп.2. Д.7.

[44] Там же. Л.168. Министр внутренних дел Л.А. Перовский 14 мая 1843 г. подписал циркуляр о наблюдении за выполнением Высочайше утвержденных 17 июля 1817 г. правил, касательно пожертвований в пользу благотворительных заведений.

[45] ПСЗ II. Т.XXVI (1851). № 25531.

[46] См.: Благотворительные учреждения России. СПб., 1912. С.22.

[47] ПСЗ II. Т.XXVII (1852). № 26191.

[48] Там же. №27090а. В тт. XXVIII (1853) и XXIX (1854) текст законоположения не обнаружен.

[49] Сборник циркуляров и инструкций МВД. Т.6. Ч.12. § 92.

[50] Там же. § 91.

[51] ПСЗ II. Т.XXIX (1854). №28775.

[52] Затворницкий Я.М. Завещания с благотворительными назначениями // Журнал Министерства юстиции. 1909. №3. С.136.

[53] ПСЗ II. Т.XXXII (1857). № 31919.

[54] Там же. Т.XIV (1839). №12642.

[55] Корсак А.К. Статистические сведения о нищенстве в Москве (за 1852–1861 годы) // Сборник материалов для изучения Москвы и Московской губернии. М., 1864. Вып.1. С.16.

[56] Сведения приведены по изд.: Борисов Евг. Нищенство по русскому законодательству. (Историко-общественный очерк) // Слово. 1879. №4. С.188.

[57] См.: Майков П.М. Второе отделение Собственной его Императорского Величества Канцелярии. 1826-1882. Исторический очерк. СПб., 1906. С.66-67.

[58] [Сперанский М.М.] Обозрение исторических сведений о своде законов. Изд. 2-е. СПб., 1837. С.39.

[59] О общественном призрении в России. СПб., 1818.

[60] См.: Свод учреждений и уставов о общественном призрении // Свод законов Российской Империи повелением Государя Императора Николая Павловича составленный. Т.ХIII-XIV. Уставы благочиния. СПб., 1832.

[61] Свод законов Российской Империи. Т.ХIII. Уставы о народном продовольствии, общественном призрении и врачебные. СПб., 1842;  Свод законов Российской Империи. Т.ХIII. Уставы о народном продовольствии, общественном призрении и врачебные. СПб., 1857.

[62] Максимов Е.Д. Законодательные вопросы попечения о нуждающихся // Трудовая помощь. 1907. №3. С.320.

[63] ПСЗ II. Т.ХХХVI. Отд.I. № 36657 (Высочайше утвержденное общее положение о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости"). Разд. III. Гл.II. § 179.

[64] Там же. Т.XXXIX (1864). № 41144.

[65] См.: Алексеевский В.П. Справочная книга для фабрикантов, заводчиков и владельцев промышленных заведений. М., 1898. С.228, 233, 236, 244 и др.

[66] ПСЗ II. Т.XXXVII (1862). №37852.

[67] Максимов Е.Д. Очерки частной благотворительности в России // Трудовая помощь. 1897. №1. С.65.

[68] РГИА. Ф.1263. Оп.1. Д.3361. Л.703.

[69] См.: Ильинский К. Частные общества. Рига, 1913. С.17.

[70] Благотворительность в России. СПб., 1907. Т. 1. С. XXVII.

[71] ПСЗ II. Т.XXXIX (1864). №40457.

[72] Свод Законов Российской империи. Т.XIII. Устав об общественном призрении. Ст.11. Издание 1915 г. Пг., 1916.

[73] ПСЗ III. Т.XII (1892). №8708.

[74]Там же. Т.XXIII (1903). №23101.

[75] См.: Материалы, относящиеся до нового общественного устройства в городах Империи. (Городское положение 16 июня 1870 г.). Т.II. СПб., 1877. С.177.

[76] Благотворительные учреждения Российской Империи. Т.2. СПб., 1900. С.438.

[77] Сборник сведений о благотворительности в России с краткими очерками благотворительных учреждений в Санкт-Петербурге и Москве. СПб., 1899. С.291, 1079, 670.

[78] ЦИАМ. Ф.16. Оп.117. Д.4. Л.44-45.

[79] ПСЗ III. Т.XIII (1903). №9291.

[80] Сведения приведены по изд.: Статистический ежегодник города Москвы. Год 2-й. 1907/8. Вып.1. Таблицы. М., 1910. С.176.

[81] Фриде А. Законы о духовных завещаниях, разъясненные судебною практикою. М., 1870. С.131.

[82] ПСЗ II. Т. XLIV. №46935.

[83] Там же. Т.XLVIII (1873). №52701.

[84] Свод законов Российской Империи. Т.X (Законы Гражданские). СПб., 1892. Ст.980.

[85] ПСЗ II. Т.XLVII (1872). №50501.

[86] Там же.

[87] Там же. Т.LII (1877). № 57978.

[88] Свод законов Российской Империи. Т.V. Устав о пошлинах. СПб., 1903. Ст.153. Пункт 3.

[89] См.: Там же. Ст.195. Пункт 16 отражал содержание именного императорского указа 18 апреля 1877 г., опубликованного в изд.: ПСЗ II. Т.LII (1877). № 57178.

[90] ЦИАМ. Ф.179. Оп.57. Д.256. Л.1-1об.

[91] К примеру, дело о возвращении наследственной пошлины, удержанной с капитала, завещанного А.К. Медведниковой (умершей в ноябре 1899 г.), было начато в 1900 г., а решено только в 1908 г., когда управляющему Министерства финансов поступило распоряжение за подписью С.Ю. Витте «о возврате взысканных наследственных пошлин в размере 187.464 руб. 11 коп.» (сумма с наросшими процентами также предполагалась для раздач на благотворительные дела). См.: ЦИАМ. Ф.16. Оп.134. Д.275. Лл.1, 19-20.

[92] ПСЗ I. Т.XVII (1765-1766). № 12501.

[93] Свод законов Российской Империи. T.XIV. Устав о предупреждении и пресечении преступлений (по изданию 1892 г.). СПб., 1892. Ст.32.

[94] Там же. Т.I. (по изданию 1857 г.). СПб., 1857. Ст.1311, прим.

[95] Полный перечень, составленный по данным ЦИАМ, см. в изд.: Ульянова Г.Н. Благотворительность московских предпринимателей. 1860-1914. И., 1999. С.122-129.

[96] ГАРФ. Ф.102. (ДП) 2 д-во. Оп.56 (1899). Д.48. Л.1-3.

[97] Там же. Оп.55 (1898). Д.190. Л.3.

[98] Там же. Оп.55 (1898). Д.190. Л.4-5.

[99] Там же. Л.5.

[100] Там же. Л.5об.

[101] Там же.

[102] Там же. Л.6.

[103] Там же. Дату, когда проект принял форму закона, пока установить не удалось.

[104] Свод законов Российской Империи. Т.I. Ч.2. Учреждения Комитета Министров. СПб., 1857. Ст.1311, прим.

[105] Благотворительность в России. Т.1. СПб., 1907. С.5. Более ранних точных данных нет.

[106] О самарском периоде К.К. Грота см.: Савельев П.И. «Он водворил чувство долга в местных чиновниках». (Очерк о Константине Гроте) // Самарский краевед. Самара, 1994. С.139-152.

[107] К.К Грот как государственный и общественный деятель. Пг., 1915. Т.I. С.4-6, 10-11, 18-20, 23-25.

[108] Там же. С.357.

[109] Там же. С.428-429.

[110] Там же. С.429.

[111] Там же.

[112] Директор и начальники отделов Хозяйственного департамента МВД – А.И. Кабат, Н.Ф. Бреверн, И.О. Фесенко; директор Медицинского департамента Л.Ф. Рагозин; директор департамента таможенных сборов МФ Н.П. Забугин; старший чиновник кодификационного отдела при Госсовете П.А. Харитонов; товарищ главного военно-морского прокурора барон О.О. Буксгевден; директор канцелярии по управлению детскими приютами Д.В. Князев; помощник главного попечителя Человеколюбивого общества А.Н. Маркович; председатель петербургской городской комиссии по народному образованию М.М. Стасюлевич; председатель петербургской губернской земской управы В.П. Марков; профессор Петербургского университета П.И. Георгиевский; редактор журнала «Детская помощь» протоиерей Г.П. Смирнов-Платонов; делопроизводитель комиссии – состоящий за обер-прокурорским столом С.М. Латышев. См.: Сперанский С. Труды правительственной комиссии по реформе действующего законодательства о призрении бедных. Историко-критический обзор // Вестник благотворительности. 1897. № 3. С.74.

[113] Там же. С.75.

[114] Цит. по: К.К. Грот как государственный и общественный деятель. С.437.

[115] Там же.

[116] См.: Комиссия по пересмотру законов о призрении бедных. Труды Комиссии. СПб., б.г.

[117] Сперанский С. Труды правительственной комиссии. С.75.

[118] Там же. С.76.

[119] См.: Тарновский Е.Н. Движение преступности в 12 естественных районах России // Журнал Министерства юстиции. 1902. № 4.

[120] Там же.

[121] Гернет М.Н. Общественные причины преступности // Гернет М.Н. Избранные произведения. М., 1974. С.157.

[122] Там же. С.173.

[123] Гернет М.Н. Преступление и борьба с ним в связи с эволюцией общества // Гернет М.Н. Избранные произведения. С.207.

[124] Сперанский С. Труды правительственной комиссии. С.77.

[125] Там же. С.79.

[126] Там же. С.80.

[127] ОР РГБ. Ф.70 (Герье). Карт.32. Ед.хр.6 (Герье В.И. Воспоминания). Л.4.

[128] Там же.

[129] Сперанский С. Труды правительственной комиссии. С.80.

[130] Цит. по: Сперанский С. Труды правительственной комиссии. С.84-85.

[131] Там же. С.85-86.

[132] См. примеры профессионального нищенства в изд.: Нищенство в России по отзывам начальников губерний. Составил по поручению Комиссии, учрежденной при Министерстве Юстиции для разработки вопроса о мерах борьбы с профессиональным нищенством и бродяжеством А.А.Левенстим. Спб., 1899. С.10; Ордынский И. Сельские промыслы Московской губернии // Сборник материалов для изучения Москвы и Московской губернии. М., 1864. Вып.1. С.12; Современное обозрение//Вестник благотворительности. 1900. № 11. С.106.

[133] Сперанский С. Труды правительственной комиссии. С.87.

[134] К.К.Грот как государственный и общественный деятель. Т.I. С.439

[135] Там же.

[136] Вестник благотворительности. 1897. № I. С.31.

[137] К.К. Грот как государственный и общественный деятель. Т.I. С.440.

[138] Там же. С.441.

[139] См.: Свод ответов земских и городских управлений на основные вопросы общественного призрения по запросу Комиссии 30 марта 1895 г. СПб., 1896.

[140] Вестник благотворительности. 1897. № I. С.31.

[141] См.: Комиссия по пересмотру законов о призрении бедных. Материалы по общественному призрению СПб., б.г.

[142] Вестник благотворительности. 1897. № I. С.31.

[143] Там же. С.32.

[144] Там же. С.34.

[145]Анализ всех проектов см.: Ди-Сеньи Н.К. К вопросу о пересмотре действующего законодательства об общественном призрении // Труды первого съезда русских деятелей по общественному и частному призрению 8-13 марта 1910 г. СПб., 1910. Ч.2. С.123-135.

[146] К.К. Грот как государственный и общественный деятель. Т.I.С.443.

[147] Все попытки обнаружить распубликованный закон в ПСЗ III (в томах за 1897 и последующие годы), пока оказались безуспешными. Здесь текст закона приведен по изд.: Правительственный вестник. 1897. №70. 28 марта (9 апреля). С.1.

[148] ПСЗ III. Т.XVIII (1897).  № 14152.

[149] Устав опубликован: Вестник благотворительности. 1897. № 9.

[150] Циркуляр хозяйственного департамента МВД губернаторам 16 июня 1897 г. за №5/398 // Вестник благотворительности. 1897. № 9. С.3.

[151] ПСЗ III. Т.ХХIV (1904). № 24253 (Высочайше утвержденные положения о Совете и Главном управлении по делам местного хозяйства в составе МВД). Статьи 24, 25, 31.

[152] Там же. Т.ХХХIII (1913). № 39446.

[153] РГИА. Ф.1329. Оп.1. Д.928. Л.124.

[154] Максимов Е.Д. Общественная помощь нуждающимся в историческом ее развитии в России // Благотворительность в России. Т.I. СПб., 1907. С.41.

[155] Сборник справочных сведений от благотворительности в России с краткими очерками благотворительных заведений в С.-Петербурге и Москве. М., 1899. С.VIII; Благотворительность в России. Т.I. С.5.

Комментарии  

 
0 #3 наоко 23.09.2014 10:20
Glubokouvazhaem aya, Prof. Ul'ianova,
Vasha stat'ia ochn' interesno, i slishkom mnogo novogo dlia menia .
U menia vopros , благотворительн ая акция eto shto?

I study philanthropy of russia in the First World War . I am lektor in Japan . Please , please answer me podrovno, potomu shto u menia net ne kontsept how combine stock and philanthropy . with uvazhaniem , naoko
Цитировать
 
 
0 #2 Татьяна Витальевна 13.09.2014 14:46
Уважаемая Галина Николаевна,
с интересом прочитала Вашу статью о законодательств е в области благотворительн ости - Вы в ней подняли много материала. А мне вот тут попалось в архиве упоминание еще об одном законе от 25 мая 1899 г (о сословных стипендиях с пособием от казны). Вы не могли бы подсказать, где посмотреть либо текст закона, либо какую-то литературу о нем?
Заранее спасибо,
Т.В.Богатова, МГУ
Цитировать
 
 
0 #1 Татьяна Витальевна 09.09.2014 14:07
Уважаемая Галина Николаевна,
с интересом ознакомилась С Вашими работами на сайте, в частности и с это - о благотворительн ом законодательств е. Недавно в архиве (смотрела материал о присуждении стипендий Рязанского дворянства) попалась ссылка на закон о сословных стипендиях от 25 мая 1899 г. Вам не приходилось изучать сей закон? Я была бы благодарна за пояснения об этом законе либо ссылки на источники, в которых можно о нем узнать.
Писать лучше по мейлу, если придется.
Т.В.Богатова,
доцент МГУ им. М.В.Ломоносова
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой