Галина Ульянова

персональный сайт

При цитировании ссылка обязательна:

Пиетров-Эннкер Б., Ульянова Г. Модернизация, гражданское общество и гражданская идентичность: о концепции книги // Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи / Под ред. Б. Пиетров-Эннкер, Г.Ульяновой. М.: РОССПЭН, 2007. С.7-34.

 

Бьянка Пиетров-Эннкер

Университет г.Констанца, Германия

Галина Ульянова

Институт российской истории РАН, Москва

 

1. Подходы к осмыслению «поворота к культуре» („cultural turn“) gi

2. Модернизация как концепт

3. Гражданское общество в исторической перспективе – исследовательская задача

4. Гражданская идентичность (Civic Identity, Bürgerliche Identität)

5. Концепт «гражданская идентичность» в русскоязычной научной литературе

6. О содержании отдельных статей

1. Подходы к осмыслению «поворота к культуре» („cultural turn“) 

В международной исторической науке в последние годы значительно продвинулось изучение истории Российской империи. Было преодолено полярное мышление, схематично различавшее «власть» и «народ», или правящую элиту и массу верноподданных. В западной историографии раньше, чем в восточноевропейской, был поставлен вопрос о «среднем слое общества» или «забытом классе» предпринимателей[1]. Освобождение от диктата марксистско-ленинской идеологии в исторической науке в последнее десятилетие  привело к появлению множества совместных проектов западных и восточноевропейских историков. Это сотрудничество стало еще теснее под влиянием громадной смены парадигм в исторической науке, прежде всего выразилось в так называемом «повороте к культуре» („cultural turn“). В Восточной Европе продолжает нарастать интерес к культурно-историческим вопросам, поскольку в марксистско-ленинской интерпретации «надстройка» была схематично противопоставлена «материальному базису». В области изучения культурологических аспектов истории этот подход нашел выражение в противопоставлении высокой культуры и культуры «материальной», само понятие «культура» таким способом было превращено в дихотомическую категорию и значительно сужено. Такие категории, как «самосознание», «идентичность» и «менталитет», остаются насущной потребностью исследования, и современные историки уделяют им все больше внимания[2]

 

Инновационное понятие культуры, стимулирующее междисциплинарный подход, позволяет по-новому взглянуть на общество[3].

Культура теперь понимается как знаковая система, которая для большего числа людей является осмысленной реальностью, и тем самым впервые формирует их социальные связи (коммуникативность, сплоченность и размежевание), равно как их отношение к самим себе и своему окружению, включая природу. Эти значительные, полные смысла знаковые системы находят выражение с помощью множества феноменов, таких как тексты, жесты, дискурсы, нормы, символы, ритуалы и т.д. Действия и их продукты являются также выражением этой культурной взаимосвязи, равно как мотивы поступков, опыт, жизненный уклад и менталитет. Последствия «cultural turn» в теоретико-познавательном аспекте заключаются, прежде всего, в том, что ученые больше не исходят из исторически жестких объективных истолкований (мира), а вместо этого берутся за конструирование смысловых построений, систематизацию и ценностные установки. Тем самым был проложен путь к изучению повседневной истории различных социальных групп, междисциплинарный подход стал настоятельной потребностью науки, и такие дисциплины, как лингвистика и филология, социология, антропология, этнология, психология, география и история обильнее, чем прежде, стали взаимно обогащать друг друга[4] .

Предлагаемый вниманию читателя сборник представляет собой результат этого произошедшего в исторической науке поворота к культуре. В развитие социально-исторического направления в нем ставится вопрос об идентичности в эпоху общественных перемен второй половины XIX – начала ХХ в. Этот перелом, который в ходе реформирования и индустриализации принес с собой эрозию сословного государства, возникновение новых социальных слоев, таких как предприниматели и наемные рабочие, который привел к социальной дифференциации, урбанизации, профессионализации, возникновению общественности, плюрализма и в связи с этим соперничающих ценностных систем и политических воззрений, может быть обозначен как процесс модернизации, породивший модель деятельности гражданского общества. Все темы, которые затрагивают авторы данного сборника, имеют предметом исследования результаты этого специфического модернизационного процесса и касаются новых форм социальной идентичности и сферы гражданско-правовой активности.

 

2. Модернизация как концепт

 

Понятие «модернизация» в последние годы пережило второе рождение. В научной исторической литературе по тематике Восточной Европы оно снова играет важную роль[5], хотя удивительна та робость, которую испытывают историки перед определением этого понятия.  Оно отчасти употребляется ассоциативно, отчасти в связи с понятием «европеизации» России, ее приобщения к «европейской цивилизации» или в контексте трансформации по западному образцу государств, ранее входивших в социалистический лагерь[6] .

Модернизация подразумевает структурные, глубокие перемены; к тому же понятие ориентировано на компаративистский подход в контексте теории развития. Поэтому по общепринятому мнению критерием модернизации являются высокодифференцированные общественные структуры.  В отношении Восточной Европы – оставаясь в рамках нашего контекста и не прибегая к глобальной аргументации – можно констатировать наличие имплицитной склонности, связанной с интенсивными усилиями примкнуть к западным индустриальным нациям, вплоть до вступления в международные структуры, такие как Всемирная Торговая организация или Европейский союз. Россия в этой дискуссии придерживается собственной позиции с учетом своей истории как европейско-азиатской империи и культуры, отчасти базирующейся на византийской традиции[7] .

Долгое время научное исследование, особенно в рамках изучения культуры, дистанцировалось от того понятия модернизации, которое было сформулировано Александром Гершенкроном в контексте споров о российской индустриализации с его столь же известным, сколь и спорным тезисом о преимуществах отсталости[8]. Впрочем, в то время, когда Гершенкрон ввел дискурс о модернизации, интересы ученых были совершенно иными, нежели сегодня. Стесненные парадигмами эпохи «холодной войны», западные историки и социологи рассуждали о перспективах конвергенции обеих антагонистических систем. Тогда доминировало выраженное социально-экономическое направление, которое реагировало на теорию марксизма-ленинизма и обозначало прогресс преимущественно как функцию экономических процессов. Цель модернизации казалось, была определена политико-идеологическими факторами: эталоном были США как наиболее успешное экономически и политически общество, поскольку эта страна располагала самой высокой мобилизацией, производительностью труда и механизмом гражданского урегулирования конфликтов. Модернизация представала как необратимый, однолинейный процесс, с неизбежностью воздействующий на традиционное общество. Такое понимание модернизации справедливо подверглось острой критике в аспекте истории общества и культуры. Между тем это направление, как и история «холодной войны», смогло стать более историчным[9].

С возрастанием плюрализма методологии как следствием «поворота к культуре» в гуманитарных науках теории модернизации в последние годы сами подверглись некоторой «модернизации». В данной статье не вполне уместно останавливаться на отдельных теориях модернизации[10]. Стоит лишь заметить, что новая постановка вопроса об обществах современности, их историческом ходе развития, о социальных системах, культурных кодах и границах, конструировании и распаде идентичности, интеграции, жизненного мира, о коммуникативном действии, о национальном самосознании и самоопределении и т.д. позволила представить новую, более дифференцированную проблематику в связи модернизацией, которая теперь воспринимается более комплексно, в ее экономических, социальных, политических и культурных измерениях. Последние особенно приобретают самоценность в труде Рихарда Мюнха, на основе глубокого восприятия идей Макса Вебера и Талкотта Парсонса. Исходя из тезиса о человеке как существе, одаренном разумом и создающим культуру, Мюнх объясняет беспримерную динамику общественного развития Запада постоянным взаимопроникновением культуры и мира как «открытых систем». Понятие культуры по Мюнху включает направленные на достижение целей мыслительные конструкции человека, тогда как «мир» (или общество) олицетворяет институциональную материальность, отдельные жизненные миры и конфликтные сферы интересов[11] .

Из вышеизложенного наброска (в самых общих чертах очерчивающего историографическую ситуацию) следует, что в современной теоретической дискуссии особую значимость приобрел мир духа, смысла и идей, и он продуктивно исследуется в связи с процессом перемен, который по Мюнху подразделяется на идеи, роль рынков, социальные отношения и процессы принятия коллективного решения [12]. Взаимозависимость «культуры» и «мира» образует мотор динамики развития последних столетий, которая проложила путь к современности и ни в коем случае не исчерпала себя и сегодня, но формируется и далее под действием описанных сил. Разумеется, это не одинаковым образом проявляется во всех сферах и всех обществах, но перемены основаны на специфических традициях и институциях, которые определяют направление и интенсивность изменений[13]. Впрочем, здесь мы имеем дело с интерпретацией, которая систематически учитывает исторические детерминанты.

Рихард Мюнх также дал дефиницию того, что такое «культурный код», то есть культурный образец, в соответствии с которым протекает процесс модернизации. Он, с одной стороны, имеет предпосылкой веберовскую религиозную этику Запада: монотеизм создал динамическое отношение между Богом и общиной, что пробудило активную деятельность в миру.  С распространением христианства впоследствии получили развитие всеобщий нравственный порядок и процесс обобществления. С ними в отдельных конфессиях появилась индивидуализация морали, так как верующий как отдельная личность начал чувствовать себя ответственным  за свои поступки по отношению к Богу и религиозной общине. «Код современности», возникший в ходе секуляризации, по Мюнху отмечен такими основными элементами, как индивидуализация и рационализация, универсализм и активизм. Покоящееся на них «отношение к миру» породило неслыханную динамику общественных перемен, наблюдающуюся с XIX в.[14]

Тем не менее, фундаментальной проблемой остается истолкование с позиций исторической науки того шквала перемен, который охватил восточную часть Европы. В работе Мюнха на этот счет нет эмпирических данных. Его страноведческий анализ охватывает только наиболее успешные государства Запада, хотя он и отстаивает тезис об однолинейной модернизации.

Взгляд на историю Российской империи со всей очевидностью свидетельствует, что к ее развитию нельзя подходить с обобщающими категориями отсталости или прогресса. Модернизация Нового времени принесла с собой так называемые парадоксы, которые отчетливо представлены в работе социологов Ханса ван дер Лоо и Виллема ван Рейена[15] . Они проследили исторические измерения  модернизации, которые медленно проявлялись в Западной Европе эпохи позднего средневековья, а в течение XIX-XX вв. ускорили прогресс и обнаружили тенденции к глобализации. Модернизация определяется ими как «комплекс взаимосвязанных структурных, культурных, физических и психических изменений, который кристаллизовался на протяжении прошедших столетий и тем самым сформировал мир, в котором мы живем в данный момент, причем всегда движимый в определенном направлении»[16].  Различают четыре измерения модернизации: структурное (касающееся социальной реальности и межличностных интеракций), культурное (со своими смысловыми системами), личностное и природное. В каждом происходящем явлении следует распознавать эти измерения, которые находятся во взаимосвязанном отношении друг к другу. Ван дер Лоо и ван Рейен классифицируют четыре процесса как индикаторы модернизации, связанные с этими измерениями: структура соотносится с дифференциацией, культура – с рационализацией, личность – с индивидуализацией и природа – с доместикацией, то есть с ее «приручением» («одомашниванием»).[17] Под дифференциацией имеется в виду развитие структурного многообразия, которое в данном контексте, например, совершается в форме рыночных отношений, размежевания города и деревни, прогрессирующего разделения труда и урбанизации, а также появления в обществе и государстве новых организационных форм, порывающих с традиционными объединениями и институтами. Дифференциация среди прочего включает и развитие городского предпринимательства, а также образование общественности как сепаратного от государства дискурсивного сообщества. Рационализация подразумевает как бы культурное измерение структурной дифференциации, которое среди прочего охватывает возникновение новых мировоззрений, норм и символов. Элементами этого измерения модернизации являются деньги и время, организация жизни на научной основе, разделение духовной и церковной власти, кодификация права, Реформация, Просвещение и вера в прогресс. Контроль над природой касается в этой связи отдельного человека, коллектива и окружающей людей среды. Измерение индивидуализации как психического компонента модернизации нацелено на изменение идентичности, на цивилизационный процесс, стержнем которого является самоконтроль человека в большом и малом, от построения жизненных планов до удержания себя от поступков в состоянии аффекта. Сверх того, индивидуум способен на основе структурных (тенденциозно ослабляющих семейные узы) и рациональных (например, государственно-правовых) перемен обрести  новую форму личной самобытности и конструировать свою идентичность в меняющихся жизненных связях. Доместикация как психический компонент указывает как на процесс возрастающего освоения природы человеком, вплоть до технологической революции XIX-XX вв., так и на овладение человеческим телом и окружающей средой – с помощью труда, образования, социальных сетей и политики[18].

Исследовательский интерес ученых стимулируют как эти перспективы изучения модернизации, так и рассуждения о проблемах научного поиска, на которых авторы делают особый акцент. Тем самым их подход означает окончательный разрыв с детерминистскими и гармоничными, телеологическими концептами модернизации, за которыми столь часто скрывается ложная идея обобщенного воздействия.  Авторы подчеркивают, что модернизация может привести к парадоксам и противоречивым процессам, что тенденции способны порождать свою противоположность. Так, например,  в условиях усиленной дифференциации возрастает зависимость человека от разделения труда и ограничивается завоеванная им автономия, создание индивидуалистической идентичности тормозится новым бюрократическим аппаратом, доместикация (одомашнивание) природы подрывает естественные условия жизни человека. Такие тенденции могут снизить успехи модернизации[19].

Задачей исследования остается систематизация противоречивых измерений на историческом материале. Авторы данного сборника далеки от стремления верифицировать или фальсифицировать социологическую схему с помощью исторического исследования. В большей мере представленные здесь категории и интерпретации должны послужить структурированию и исторической классификации наших исследований, которые являются результатом изучения исторических источников.

 

3.Гражданское общество в исторической перспективе – исследовательская задача

 

Категория гражданского общества тесно переплетена с концептом модернизации. Последний сконцентрирован на общественной мобилизации в целом и особенно инициативе социальных групп «снизу». Их автономная активность нацелена на создание общества полноправных граждан и установление порядка, который гарантирует дискурсивный характер урегулирования конфликтов (вместо ограничительного или насильственного), и политическая культура того порядка покоится на понимании и компромиссе.  Действия в гражданском обществе рассматриваются как коммуникативный процесс, несущими элементами которого являются непосредственное общение людей, средства массовой информации и ассоциации. Образ действия в гражданском обществе строится на таких ценностных установках, как: «представление о всеобщем благе», «самоорганизация», «солидарность», «терпимости» (толерантность), «добровольное принятие на себя ответственности», «гражданское мужество» (Zivilcourage). Для эпохи Нового времени дифференциация, рационализация и индивидуализация могут рассматриваться как существенные рамочные условия функционирования гражданского общества. 

Гражданское общество нуждается в собственной территории или пространстве, которое в современном обществе следует локализовать в зоне между государством, экономикой и частной сферой – то есть там, где есть формы общественной самоорганизации в виде союзов, коммуникативных сетей и социальных движений, и где может развиваться динамическое действие. По мысли Юргена Кокки, этот процесс базируется на основных исторических предпосылках: развитии рыночных отношений и связанной с этим индивидуализации, партикуляризации и децентрализации, а также на воле к оформлению права и общественности вне сферы государственной опеки.  Следующей - политической -предпосылкой выступает наличие конституционно ограниченной государственной власти, которая допускает политические институты, и тем самым для граждан возникает возможность участвовать в политической жизни. В демократическом правовом государстве деятельность в духе гражданского общества, с одной стороны, противодействует бюрократизации государства, с другой стороны она способствует обновлению моральных основ общности людей и установлению новых соотношений  политики, экономики и общества. При условиях, предшествующих демократии (абсолютистские, автократические или диктаторские режимы), инициативы в духе гражданского общества подготавливают демократизацию. Из всего вкратце здесь изложенного следует, что гражданское общество является трехмерным феноменом,  включающим четко очерченное пространство, действие и цель. Гражданское общество остается также проектом с утопическими чертами, к тому переходящим за национальные рамки.

Тем не менее, история гражданского общества (включая сюда понятие для его обозначения) протекала в зависимости от различных социальных и политических систем в соответствующих национальных государствах. Составители одного из первых сборников по истории гражданского общества  трактовали эту категорию не только как интеграционное, но и как конфликтное понятие, по поводу содержательного наполнения которого в истории шла постоянная борьба.  Учитывая процессы общественных преобразований в Восточной Европе с конца 1970-х гг., можно лишь согласиться с этим наблюдением. Как ни много сейчас говорят и пишут из политических побуждений о гражданском обществе, задачей исследователей остается проследить его проявления в исторической перспективе. Эта задача актуальна как для истории Восточной Европы, в том числе и России, так и для Западной[20].

История гражданского общества уходит корнями к Аристотелю. На протяжении Средневековья и раннего Нового времени вплоть до XVIII в. существовало понятие, которое выражалось в греческом языке термином  „politiki koinonia“, латинском - „societas civilis“, английском - „civil society“, французском - „société civile“, немецком  - „bürgerliche Gesellschaft“ и на русском – «гражданское общество». Это понятие поначалу было образовано для разграничения с домашней сферой и распространялось на сообщество как общественно-политическое пространство свободных граждан, на всеобщее благо и общественность. В эпоху Просвещения (XVII-XVIII вв.) добавилось новое истолкование, которое отчасти вытеснило прежнее, отчасти его дополнило. Гражданское общество теперь понималось как процесс поступательного развития цивилизации в противовес природе или варварству и представляло собой всеобъемлющую категорию, не касавшуюся отдельных слоев общества. Цивилизация, с одной стороны, была ориентирована на экономические аспекты, такие как собственность, торговля и труд, с другой – на образование и культуру как формы жизни и общения, наконец, на социально-политическую эмансипацию от сословных и государственно-попечительских ограничений.

В абсолютистских странах, таких как Франция и Пруссия, процесс эмансипации - от верноподданных к полноправным гражданам - был более выражен, чем в англо-американском мире, где издревле был достигнут  компромисс в отношениях государства и общества. В XIX в. в западных индустриальных обществах в условиях развития капитализма произошло сужение понятия «гражданское общество», которое стало применяться исключительно к буржуазии и средним слоям. Под этим влиянием, и в обстановке растущего консерватизма, дискуссии о гражданском обществе отступили на задний план, теоретические и политические споры о капитализме и буржуазии на протяжении «долгого» XIX в.  и «короткого» ХХ в. велись с социалистических позиций: в концепции государственного социализма гражданскому обществу не находилось места, равно как и при диктатурах различных типов. Новую, наднациональную значимость понятие приобрело благодаря антиавторитарным и критически настроенным по отношению к капитализму движениям, а также мирным антикоммунистическим революциям конца ХХ в. в Восточной Европе[21].  Не только в посткоммунистических обществах, но и в западных, где под давлением экономической и политической глобализации идет поиск обозримого пространства для самовыражения, проект гражданского общества приобрел новую актуальность[22].

 При анализе истории понятия «гражданского общество» исследователи также обращают внимание на царскую империю. Упомянутая выше дихотомия «власти» и «народа» побуждает к поиску «средней силы» в обществе, которую обнаруживают в городском населении (в последнее время особенно часто в ходе локальных исследований), и кроме того, изучают на примере новых социальных слоев (таких, как предприниматели), новых социальных движений (таких, как женское движение), развития современной культуры коммуникации благодаря средствам массовой информации, меценатства, ассоциаций, театров и праздников, общения между людьми, а также форм самоуправления и партийно-политической активности на местном и общеимперском уровне. В историографии достигнут консенсус по поводу того, что в России не было сравнимой с западными индустриальными странами консолидации средних слоев и основанной на этом политизации, поскольку эти слои в царской империи были малочисленны, и слишком выражена была их локальная, социальная, религиозная и этническая гетерогенность. К этим факторам добавлялась относительная отсталость Российской империи с ее пока очаговой индустриализацией и слабой урбанизацией, а также традиционная специфическая культура крестьянства,  которое благодаря сохранению общины оставалось невосприимчивым к модернизации[23].

Позитивно оценивая общественный прорыв эпохи Великих реформ Александра II, следует признать, что в период со второй половины XIX в. и до Первой мировой войны в Российской империи происходила динамичная модернизация. Об этом говорится и в недавно опубликованной работе российских коллег: «Особенности российской модернизации, инициируемой «сверху» авторитарной властью, обусловили, с одной стороны, реальные позитивные подвижки в сфере экономического и социального развития, формировании новых социальных страт, начавших сначала робко, а затем активно и по нарастающей, претендовать на передел власти и собственности, с другой – постепенно привели к стагнации политической системы»[24] . Один из авторов названной книги С.В. Тютюкин отмечает, что «модернизационный процесс в России шел с большим «скрипом» и издержками, не говоря уже о его крайней неравномерности в различных сферах общественной жизни»[25].

Признание динамичной модернизации в Российской империи побудило Манфреда Хильдермайера сформулировать краткий тезис о том, что гражданское общество в России имело более широкое развитие, чем это было принято считать в последние два-три десятилетия.  При этом М. Хильдермайер указал на динамизм развития рыночных отношений в экономике, новые городские элиты, городское и сельское самоуправление, развернувшую публицистическую активность общественность, набиравший силу гражданский жизненный уклад, наличие тенденций правового государства и парламентаризма, личное освобождение крестьян и предоставленную им законодательно возможность выхода из сельской общины[26]. Особенно следует выделить отмеченные Хильдермайером новые темы исторического исследования, которые касаются сплочения частей различных социальных групп в городе и объединяющих их уз, совместных акций общественности на локальном уровне. Это имело социальные и политические последствия, имея в виду представительство интересов в общественных союзах и в городских думах. Представители общественности в значительной мере рекрутировались из социальных групп смешанного, и тем самым надсословного происхождения, а также их характеристиками были: всё возраставший уровень образования, профессиональная квалификация и компетенция в вопросах городской жизни. Рука об руку с этим росло политическое самосознание этой новой социальной элиты, усиливавшаяся возможность активно участвовать в межрегиональных промышленных союзах и политических партиях и выставлять свою кандидатуру на выборах в Государственную Думу[27].  Динамику этому процессу придавало также то обстоятельство, что не только мужчины, но и женщины в возраставшем масштабе вливались в профессионально обученную интеллигенцию и создавали разветвленную сеть объединений, в которых вели благотворительную, культурную и педагогическую работу. Кроме того, они принимали участие в формировании общественности благодаря регулярному участию в салонах, кружках, профессиональных союзах, филантропических обществах, а также с помощью публицистической и литературной деятельности[28].

В российской историографии последних лет значительным достижением в разработке проблемы гражданского общества следует считать коллективную монографию «Модели общественного переустройства России. XXвек»[29]. Во введении отмечено, что «Догоняющий тип» российской модернизации обусловил специфические черты формирования идеологических моделей»[30]. Показано, что институты гражданского общества и правового государства были базовым элементом либеральной модели общественного переустройства. Автор Н.И. Канищева в главе «Институты гражданского общества» показала, как сложная политическая ситуация начала ХХ в. обусловила воззрения кадетов и октябристов по вопросам разделения властей, народного представительства, всесословного избирательного права, свободы ассоциаций[31].

 

4.Гражданская идентичность (Civic Identity, Bürgerliche Identität)

 

Принимая во внимание результаты исследований, посвященных модернизации и появлению структур гражданского общества в позднеимперской России и подчеркивающих слабость городских средних слоев в общем составе населения (80,2% которого в 1913 г. относилось к крестьянству[32]), фокус внимания авторов предлагаемого сборника направлен на проблему гражданской идентичности (civic identity). Гражданская идентичность является симптомом и в то же время движущей силой зарождающегося гражданского общества; указывает на систему ценностей, которой отмечена культура новых общественных сил, олицетворяющих гражданское общество.

Идентичность здесь следует понимать как культурное измерение социального существования, которое формируется в коммуникативном процессе. Исследователи психологии идентичности различают три динамических компонента, которые составляют структуру идентичности индивидуума: самоконцепт как совокупность представлений, формируемых самой же личностью; ощущение самоценности как эмоциональная верификация этих представлений; контрольное убеждение в собственной действенности. Исследователи идентичности подчеркивают  к тому же, что развитие личностной идентичности носит характер процесса, зависит от опыта и протекает в ходе в коммуникативного обмена, в котором внешние и внутренние перспективы восприятия и индивидуума применяются сбалансированно друг с другом[33].

Коллективная идентичность равным образом конструируется в социальном контексте: с одной стороны, общность создается на базе доверия и солидарности, с другой стороны, проводятся различия и границы между коллективом и  внешним по отношению к нему миром. Эти процессы отмечены интенсивным производством символов, причем под символом здесь следует понимать знак, с которым  связывается, то есть ассоциируется некое значимое содержание. Конструкция солидарности и размежевания в особенности имеет предпосылкой социальную дифференциацию и контроль над ресурсами (доступ к общественным благам, рынкам и т.д.). К числу центральных символов конструкции коллективной идентичности в социологии относится код гражданственности. Он понимается как некий идеальный тип, в то время как реальные кодировки содержат различные элементы идеального типа и потому исторически приобретают различное содержание – в зависимости от общества, в котором они появились. Одновременно формы коллективного сознания оказывают обратное воздействие на общество, которое благодаря идентичности обретает смысл и затем способность к действию[34].

Изучение идеальных и материальных проявлений гражданской идентичности в предлагаемом сборнике осуществляется выборочно на материале отдельных социальных групп, но составители, тем не менее, рассчитывают, что их концепция позволила выделить существенных представителей и важные сферы, в которых «civic identity» и общественно-гражданская активность оставили зримый след в обществе. Примеры призваны отобразить следующие значимые моменты: 1) какие представительные социальные группы порождали гражданскую идентичность; 2) в каких формах она развивалась; 3) к каким процессам в социальных связях она вела; 4) в каком отношении эти силы гражданского общества находились к экономике и политике.

Продуктивно применяя понятия гражданского общества и гражданской идентичности, авторы в то же время работают над их использованием. Поскольку, как отмечалось выше, концепт гражданского общества является трехмерным, с помощью выбранных примеров одновременно показывается, каким содержанием наполняется это понятие, коль скоро речь идет о специфическом историческом феномене, и какие перспективы оно сулит. При этом авторы ведут дискуссию и между собой, что должно дать читателю многообразную информацию для размышления. Поэтому составители при редактировании сборника не стремились сглаживать расхождения, которые вели к различным акцентам в отдельных статьях. То же относится к тексту данного введения к сборнику и статье Лутца Хефнера, которые весьма различаются по ряду позиций. В целом, как хотелось бы надеяться авторам, сборник должен побудить читательскую аудиторию воспринять и продолжить начатую на страницах предлагаемого издания дискуссию о гражданской идентичности и гражданском обществе.

 

5. Концепт «гражданская идентичность» в русскоязычной научной литературе

 

В российских гуманитарных науках концепт «идентичность» стал применяться позднее, чем на Западе. И до сих пор он, несмотря на свою перспективность, и даже усиливавшуюся частотность применения, слабо используется в качестве исследовательского инструментария.

Поскольку задачей данной книги является рассмотрение важных социальных изменений в пореформенной Российской империи в дискурсе идентичности, обратимся эволюцию бытования этого понятия в русскоязычной литературе.

В русскоязычной научной литературе концепт «идентичность» впервые стал предметом глубокого внимания в статье философа В.С. Малахова[35]. Автор глубокой статьи поставил в полемически заостренной манере вопрос о том, почему слово «идентичность» в последние годы стало вытеснять из традиционного понятийного аппарата ранее привычные термины «самосознание» и «самоопределение» ? Малахов рассмотрел идентичность как философскую категорию (соотношение идентичности и тождества), как категорию социального знания (выявление идентичности в процессе социальной интерактивности, к примеру: идентичности индивида в результате соотнесения его с референтным коллективом), как психологическую категорию (идентичность выявляется в процессе складывания индивидуальности личности). Объясняя возрастающую популярность термина в русскоязычной лексике, Малахов приводит две причины. Во-первых, это остроумно обозначенный автором эффект добавленной валидности, то есть приписывание термину, пришедшему из иностранных языков, особой значимости, завышенные ожидания по отношению к нему. Во-вторых, предпочтение термина «идентичность» привычным «самосознание» и «самоопределение», вызванное отторжением социальной наукой терминов, применяемых до наступления этапа постструктурализма, как анахроничных. В постсоветский период понятие «идентичность» в первую очередь прозвучало с синонимом «этническая», «национальная», что явилось отражением современных общественных проблем Российского общества, обострением национального вопроса в связи с перекраиванием политической карты бывшего СССР. Так, в 1990-е гг. наступил процесс, обозначенный как «конструирование национальных идентичностей»[36].

         Наиболее применимым концепт «идентичность» оказался в социологии и этнологии. В контексте политических проблем 1990-х гг. (когда речь шла о суверенитете субъектов федерации), феномен идентичности на мультиэтничном российском пространстве проявился в попытках самоосознания своей особости как титульным русским, так и нетитульными народами. Как справедливо заметила этнопсихолог Н.М. Лебедева характерными признаками новой этнополитической реальности стало «изменение этнополитических статусов этнических групп» на территории бывшего СССР и «процесс поиска новой, адекватной реальности этнической, культурной и конфессиональной идентификации» у представителей практически всех этносов[37].

Весьма значимым для применения историками может быть приводимый Н.М. Лебедевой базовый тезис о том, что есть две фазы установления социальной идентичности: во-первых, фаза кризиса, когда происходит «рассогласование неких исходных феноменов, ранее находившихся в гармонии» и ощущается потребность в формировании гармонии на новом уровне с учетом изменившейся социальной реальности; во-вторых, фаза решения конфликта, когда формируется новая система самоидентификаций, «удовлетворяющих потребность личности в поиске смысловой определенности своего личностного и социального бытия в целях лучшей адаптивности в изменившемся социуме»[38]. (При этом, Н.М. Лебедева отметила, что для теории идентичности основополагающее значение имели труды Тэджфела и Тернера, согласно которым «базовую потребность в самоуважении человек, в основном реализует через групповое членство»[39].)

         Очевидно, что социальные процессы, происходившие в Российской империи в пореформенный период, в известной степени могут быть поняты с применением этой схемы.

В одной из недавних работ Л.М. Дробижева обоснованно отметила: «В силу сложившегося исторического шлейфа восприятий и представлений в России принципиально важно различать государственное и гражданское самосознание. И в этом отличие российской ситуации от французской или ситуации в США, Швейцарии, где формирование политической нации-государства связано со становлением самоуправляющегося народа. Там государственная и гражданская идентичности сложились как эквивалентные равнозначные понятия, а у нас они не могут не различаться.»[40]  В Российской империи и в Советском Союзе наблюдался высокий уровень иерархизации власти и населения, и в результате, по словам Л.М. Дробижевой принцип гражданства был противовоставлен принципу подданничества.

Позже, чем этническую и религиозную идентичность российские ученые стали изучать «гражданскую идентичность», идея которой также пришла из западного понятийного аппарата. Внимание к исследованию гражданской идентичности проявили раньше других политологи[41].

В серьезной кандидатской диссертации В.Ю. Журавлевой (диссертация защищена в 2003 г. в МГУ) было достаточно подробно рассмотрено содержание концепта «гражданская идентичность» как параметра политической социализации и идентификации индивида. Диссертантка показала, что проблематика групповой социальной идентичности в последние годы изучается рядом российских ученых (например, А.Г. Здравомысловым, Э.А. Поляковым, М.А. Молчановым, В.А. Тишковым и др.), однако, акцент делается на разработке теории, а исторический и прикладной аспект этой проблематики остается за рамками исследования. Журавлева отметила, что «специальных исследований, посвященных анализу гражданской идентичности советских людей довольно мало, а работ, изучающих эволюцию идентичности советского и российского общества в динамике, в современной отечественной политической науке практически нет»[42].

Обобщение теоретических достижений и сопоставление предложенных в последнее пятнадцатилетие в западной и российской гуманитарной науке дефиниций «гражданской идентичности» было проведено профессором-философом из Екатеринбурга М.Б. Хомяковым в статье «Идентичность, толерантность и идея гражданства»[43]. Развивая идеи П. Рикера, Хомяков по поводу терминологии прежде всего замечает, что «само понятие идентичности несет в себе некую семантическую двойственность»: с одной стороны, «идентичность (лат. idem)  - тождественность, равенство чего-то самому себе. Если это равенство утрачивается, нечто перестает существовать как таковое», с другой стороны, «поскольку во внутреннем мире человека все находится в постоянном изменении, эта самотождественность вовсе не есть что-то с легкостью устанавливаемое, самоочевидное.»[44] Гражданская идентичность относится по типу к групповым идентичностям, наравне с этнической, гендерной, государственной и пр. Хомяков показывает, что дефиниция «гражданской идентичности» не обрела окончательного статуса и продолжают обогащаться и уточняться на основе всё новых проводимых исследований. Однако, по ряду позиций согласие специалистов достигнуто, так, в частности, важным представляется тезис о том, что «идея гражданства помимо институтов гражданского общества подразумевает еще и целый ряд доступных для граждан каналов выражения своей позиции по тому или иному поводу и способов влияния на принятие значимых для них решений»[45].

         В историческом аспекте проблема гражданской идентичности рассмотрена в монографии А.С. Тумановой[46]. Правда, автор, обильно употребляя эпитет «гражданский (-ое, -ая)», не использует термин «идентичность», но речь часто идет именно о поисках формирующейся российской общественностью своей идентичности. Автор рассмотрела «процесс развития общественных организаций», который «отобразил все сложности и диспропорции формирования гражданских институтов в стране, где отсутствовали развитые демократические традиции и гражданское сознание»[47]. Проанализировав обширный законодательный материал, документацию общественных организаций и материалы прессы, А.С. Туманова показала, что апогея своего развития неполитические общества достигли в период 1905-1917 гг.: «Государственная дума, политические партии, освободившаяся от тисков предварительной цензуры печать, медленно враставшие в ткань романовского самодержавия, концентрировали вокруг себя передовые силы страны и становились влиятельными центрами формирующейся общественности, расшатывавшими авторитарную государственность»[48]. Весьма фундированной является представленная в монографии историография истории становления и развития легальной общественной самодеятельности (до и после 1917 г.)[49].

         Уже отмечалось, что для концепции гражданской идентичности применительно в историческом дискурсе большое значение имеют работы Манфреда Хильдермайера, в том числе, изданные на русском языке[50]. Хильдермайер ратует за «терминологический историзм, для которого важна точность понятий»[51]. Он отмечает, что появление понятия и феномена «образования» совпало по времени с появлением понятия и феномена «общественности». И этот идеальный тип «гражданской/буржуазной общественности» (упоминаемый Максом Вебером) не существовал в реальности, но в разных странах имел свои модификации, наблюдаемый на определенном историческом отрезке. Как известно, на протяжении XIX в. усиливался размах либерально-демократического движения. Фундамент этого, Хильдермайер видит в «главном процессе Нового времени – эмансипации личности», «которая с конца XVIII в. обрела новое, политическое измерение»[52]. Наиболее важна мысль для исторических исследований мысль Хильдермайера о том, что являясь однокоренными словами в немецком языке «Bürgertum» (буржуазия) и «Bürgerlichkeit» (гражданственность) не вытекают одно из другого: гражданственность как «собирательное понятие для совокупности определенных ценностей, норм, традиционных способов мышления и образов поведения» существовала независимо от социального слоя бюргеров-буржуа[53]. Такое представление позволяет расширить рамки применения термина «гражданственность» в европейской, и в российской истории. В соответствии с этим, и содержание термина «гражданское общество», несмотря на повсеместное употребление, приобрело определенность. Для рассмотрения историками важно учитывать, что гражданское общество характеризуется, прежде всего, двумя определениями: во первых, это «автономия в смысле отсутствия побуждения извне»; во-вторых, «плюрализм в смысле отсутствия доминирующей силы, будь то государство, церковь, армия или одна господствующая партия»[54]. Явно новым явлением в историографии Хильдермайер считает переоценку истории с этих позиций и попытки историков «раскрыть «тонкие структуры» внутригородской коммуникации». Однако, переход на новые позиции порождает когнитивные трудности, заключающиеся в том, что «тонкие структуры» познаваемы «лишь в той мере, в какой они получили формализованное выражение» и могут быть прослежены по документальным источникам.

         Таким образом, «гражданская идентичность», даже при том, что содержательное наполнение термина пока не определено окончательно, тем не менее прочно встроена в схему гражданского общества и проблемы среднего класса, реализующего себя в коммуникативной практике городского социума.

 

6. О содержании отдельных статей

 

Авторы, принявшие участие в данном сборнике, своими прежними публикациями уже заявили о себе, как историки, работы которых являются хорошими образцами исследования «общественной среды» (gesellschaftliche Mitte) позднеимперского российского общества. Дополняя введение составителей, Лутц Хефнер представил в интернациональной перспективе продолжающуюся дискуссию о понятиях и феноменах, которые могут послужить интерпретации общественных перемен в царской России и стать основой для общеевропейского компаративного анализа. При этом он занимает критическую позицию.  Хефнер полагает, что тяжело продвигается изучение социальных групп возникающего в царской империи среднего слоя в плане совместных акций этой общности и механизмов интеграции, тогда как отдельные статьи данного сборника являются ответом на этот упрек, описывая, например, насыщенную социальную сеть отношений, интеграцию и растущее влияние общественности.

Первая часть сборника посвящена проблеме развития гражданского общества в широком контексте, включающем Восточную и Западную Европу. В статье Джозефа Брэдли ставится задача проследить значение автономных союзов для процесса модернизации в смысле  объединяющего культурного кода (такого как «civic spirit» - дух гражданственности) и новой сферы активности вне влияния государства. Все критерии, приведенные выше для характеристики модернизации (дифференциация, рационализация, индивидуализация) и далее для гражданского общества (пространство, акция и цель), рассмотрены автором на примере добровольных объединений позднеимперского периода. По мнению Дж. Брэдли, автономные ассоциации образовывали ядро гражданского общества, поскольку способствовали формированию сознания и идентичности, вырабатывали привычку к автономному действию для достижения поставленных целей и создавали правовое пространство, в котором обучались действовать члены этих союзов. Автономные сообщества сплачивали социальные группы, которые образовывали новые средние слои, в этом контексте наряду с мужчинами участвовали и женщины. Последние как раз через участие в общественных объединениях находили путь к общественности. Следует отметить также коммуникации между союзами, горизонтальное представительство интересов и скоординированную общественную и политическую активность. Эти союзы, по выражению Брэдли, могут считаться школой нации, в которой граждане обучались тому, как самостоятельно формировать общественную жизнь. Уже в конце XIX в. усилились стремления союзов избавиться от государственного патроната. Пресса часто сравнивала собрания союзов с заседанием парламента. Благодаря предоставляемой возможности повысить уровень образования участников объединений и занять их общественной работой, союзы расширяли сферу влияния и постоянно рекрутировали новых членов. Приводимые Брэдли цифры свидетельствуют об успехе этого движения. В общей сравнительной перспективе развитие добровольных ассоциаций и их общественная эффективность рассматривается в европейском контексте. Тем самым процессы в России включены составной частью в общеевропейские.

Галина Ульянова в своей статье следует рамкам интерпретации Брэдли, иллюстрируя тезисы материалом из истории благотворительности. Она смогла показать, что благотворительность в России сначала была организована государством, а с эпохой Великих реформ 1860-х годов приобрела существенную динамику. Поскольку правительство законодательно допустило частную и общественную инициативу в этой области, изучение различных форм филантропической активности открывает путь к исследованию растущей коллективной идентичности, которая формировалась в «среднем слое» общества и придавала тому специфический облик. На примере благотворительности можно проследить и процессы общественной дифференциации. Дворяне способствовали развитию гражданских проектов, религиозные формы благотворительности смешивались с современными нормами гражданского общества, социальные группы сплачивались благодаря общим целям и сферам деятельности. Основополагающее значение имели процессы укоренения правового начала и децентрализации государственной власти в результате создания земства в сельской местности и городского самоуправления, в компетенцию которых вошли вопросы социального обеспечения. И все же в деле создания учреждений для нуждающихся основными фигурантами оставались частные жертвователи: наряду с дворянством здесь особо отличились предприниматели и, наконец, также состоятельные крестьяне. Были выработаны современные концепты помощи бедным; претворение их в жизнь самым тесным образом было связано – как и в целом культура филантропических союзов – с процессами развития общественной жизни: различные социальные, часто и разные религиозные группы финансово участвовали в проектах на общественных началах, земства и городские думы играли ведущую роль в организации благотворительности. Широкое поле воздействия благотворительность обрела с открытием церковных общин для реализации филантропических проектов и в этой связи благодаря кооперации православного духовенства со все более широким кругом прихожан, получивших право участвовать в принятии решений. Благотворительность, преодолевающая сословную структуру и локальное пространство, вела к созыву съездов, основанию специализированных журналов и появлению в 1909 г. общего координационного центра на всероссийском уровне, который оказывал воздействие на правительственную политику. 

Россияне соприкасались с западно- и центральноевропейским опытом строительства гражданского общества не только в области добровольных союзов и благотворительности. Статья Татьяны Свиридовой на примере земства раскрывает, насколько тесно была связана идеология российских реформ, которая предусматривала децентрализацию государственной власти, с достижениями общественной мысли Англии, Франции и Пруссии, вплоть до того, что само понятие «самоуправление» являлось калькой из английского языка (“self-government”). Идентичность, присущая гражданскому обществу, в этой области формировалась как государственно-гражданская, избранные депутаты состояли на службе местному обществу. В конфликтах с государственной бюрократией они укрепляли свою новую коллективную идентичность и стремление к децентрализованному механизму принятия решений.

Во второй части сборника основное внимание уделено возникновению современного предпринимательства как примеру образования «среднего слоя» и его влиянию на общественную жизнь. Три автора – Юрий Петров (Россия), Джеймс Уэст (США) и Райнер Линднер (Германия) –  опираясь на многолетние исследования, представили здесь собственные концепции. Таким образом, эти три статьи дают общее представление о спорах в современной исторической науке по поводу роли буржуазии в российском обществе накануне революции 1917 г. Общим знаменателем для работ всех трех авторов служит тезис о впечатляющей общественной и политической активности предпринимательства, оказывавшей глубокое воздействие на городское сообщество. Авторы сосредотачивают внимание на Москве и Екатеринославе, хотя в статье Юрия Петрова присутствует и сравнение с другими центрами. Его статья особенно примечательна тем, что в ней содержится полемика с устаревшими концепциями западной и российской историографии. В своей интерпретации автор заходит так далеко, что представляет московское предпринимательство в качестве интегральной модели российской буржуазии: за это говорят его мультиконфессиональный и полиэтнический облик, промышленное развитие, относительно независимое от государственных субсидий и иностранного капитала, органичный переход от традиционных промыслов к современным промышленным предприятиям и местные инициативы, породившие растущую политизацию предпринимателей.

Эта политизация, как установил Джеймс Уэст, благодаря старообрядческой культуре носила оригинальный отпечаток вплоть до либеральной активности ведущих промышленников, искавших свой, русский путь в европейский модерн. Райнер Линднер на материале быстро развивавшегося промышленного центра Новороссии - Екатеринослава (сейчас Днепропетровск) - изучает гражданскую идентичность как коммуникацию и социальную практику, которая наряду с экономикой и инфраструктурой формировала общественную жизнь и создавала многочисленные пространства общения, образования, попечительства и культурного досуга. Новаторским в статье является также описание представительских форм предпринимательства, таких как промышленная выставка 1910 г., на которой отчетливо проявилась связь экономического успеха с социальной интеграцией. Новый взгляд на предпринимательство как социальную группу, которая создавала материальные и идейные ценности и способствовала образованию децентрализованных общественных структур, противостоит марксистско-ленинской интерпретации истории и нуждается в дальнейшей исследовательской разработке.

Третья часть сборника посвящена характеристике модернизации как «двуликого Януса», которой свойственны также свои парадоксы.

Кристин Руан изучила складывание идентичности на примере истории костюма и пришла к выводу, что со времени преобразований Петра I получила развитие тенденция вестернизации одежды, которая оставалась доминирующей, несмотря на этническое своеобразие и политическую моду. Западный костюм как символ и норма для новых общественных сил стал выражением частного компонента курса реформ. Одежда являлась также символом борьбы за индивидуальную и коллективную идентичность. Мода могла подчеркивать или скрывать индивидуальность, сглаживать различия между Востоком и Западом, так что в России XIX в. реальностью стал международный костюм.

Гвидо Хаусманн на примере студенческого движения в Одессе (рассматриваемого в широком контексте общероссийских проблем) определяет гражданское общество как социальное действие и целевую установку в аспекте политической свободы. Культурная практика студентов указывает на коллективную идентичность, гражданский образ жизни и мышления, их активность в начале ХХ в. перерастает из локальной в надлокальную. Впрочем, серьезные этнические и политические процессы дифференциации на рубеже веков помешали студентам осуществить свой идеал единого, сплоченного студенчества.  Тем не менее, такая целевая установка сохранилась, равно как и гражданская форма сообщества с корпоративными правами, академическими свободами и гражданскими формами ассоциации и коммуникации.

В своей статье о добровольной пожарной службе Найджел Рааб продолжает разработку темы добровольных союзов, начатую Джозефом Брэдли. Однако автор констатирует, что гражданская активность могла быть поставлена в тесные рамки и иметь не только либеральное, но и консервативное наполнение и соответствующие проявления в общественной жизни местного сообщества. Добровольная пожарная охрана оставалась ориентированной на авторитет государства, с готовностью перенимала царские символы и ритуалы и в качестве ассоциации обрела свое точное место в государственной иерархии. Тем не менее, деятельность отделений добровольной пожарной дружины служит важным примером общественной инициативы, развития коллективной идентичности, направленной на локальные интересы, и сплочения различных социальных слоев для активного участия в общественной жизни. Это обстоятельство сближает их с ассоциациями в Западной Европе и США.  Россия была здесь исключением только в том смысле, что гражданский облик добровольной пожарной службы вплоть до 1905 г. оставался связанным с политическим консерватизмом. Автор объясняет это «милитаризмом», который он обнаружил в деятельности добровольной пожарной дружины. Его интерпретация, что эта милитаристская символика и перформанс (наподобие организации парадов) были «совершенно иными, чем в гражданском обществе», впрочем, следует верифицировать в будущих исследованиях. Не наблюдается ли здесь скорее «огражданивание» милитаризма в форме сведения его к ритуалу? Учитывая политическую ориентацию добровольной пожарной службы, остается насущной исследовательской задачей ее изучение за период 1905-1917 гг., чтобы иметь основания обсудить выдвинутый Джозефом Брэдли тезис о том, что активность членов добровольных союзов способствовала мотивации самостоятельных ответственных действий.

 

*     *     *

Новое время часто обозначают как некий       проект. Гражданское общество является точно таким же – и так оно и было в позднеимперской России. Можно привести множество других примеров социальных групп, дифференцированных по этносу и половому признаку, в которых развивалась гражданская идентичность  и которые своими движениями и институциями способствовали реализации проекта гражданского общества. Вслед за предлагаемым сборником о гражданской идентичности в царской империи могут появиться и другие - надеемся, что это произойдет в скором будущем.

 



[1] См., например: Clowes E. W., Kassow S.D., West J. L. (eds.). Between Tsar and People. Educated Society and the Quest for Public Identity in Late Imperial Russia. Princeton, N. J. 1991; Balzer H. (ed.), Russia’s Missing Middle Class: The Professions in Russian History. New York 1996; Bill V. T. The Forgotten Class. The Russian Bourgeoisie from the Earliest Beginnings to 1900. New York 1959; Owen, T.C. Capitalism and Politics in Russia. A Social History of the Moscow Merchants, 1855-1905. Cambridge 1981; Ruckman, J.A. The Moscow Business Eite. A Social and Cultural Portrait of Two Generations, 1840-1905. DeKalb, Ill. 1984.

[2] См.: Hobsbawm E.J. Class Consiousness in History // Identities: Race, Class, Gender and Nationality. Malden, Mass. 2003. P. 126-135.

[3] В задачи нашей статьи не входит подробное описание этого подхода. Крупные теоретики XIX и начала ХХ вв., такие, как Макс Вебер и Георг Зиммель, уже применяли широкое, интегративное понятие культуры, что оказало заметное влияние на гуманитарные науки.

[4] Kocka J., Sozialgeschichte. Begriff – Entwicklung – Probleme. Göttingen 1986. 2. Aufl. S. 153f.; Konersmann R., Cultural Turn: Beweggründe, Ausdrucksformen, Konsequenzen // Kühne-Bertram G., Lessing H.-U., Steenblock V. (Hrsg.), Kultur verstehen. Zur Geschichte und Theorie der Geisteswissenschaften. Würzburg 2003. S. 51-58; Berger P.L., Luckmann Th. Die gesellschaftliche Konstruktion der Wirklichkeit. Eine Theorie der Wissenssoziologie. Frankfurt/Main 1999. 16. Aufl.; Hardtwig W., Wehler H.-U. (Hrsg.) Kulturgeschichte heute. Göttingen 1996 (особенно «Вступление» на с.7-13); Lindner R. Im Reich der Zeichen: Osteuropäische Geschichte als Kulturgeschichte // Osteuropa. 2003. Nr. 12. S. 1757-1772.

[5] Из множества публикаций отметим следующие:  Elitenwandel und Modernisierung in Osteuropa. Berliner Jahrbuch für osteuropäische Geschichte. 2 (1995); Inotai A. Vor dem take-off? Modernisierung statt Peripherie // Osteuropa. 2004. Nr. 54. S. 360–372; Матвеев Г.Ф. Модернизация в Центральной и Восточной Европе: идеи, программы, реализация. М., 2000; Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX вв.). Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. СПб., 2003. В 2 томах. Автор был подвергнут серьезной критике в связи с не вполне корректным употреблением категорий «модернизация» и «гражданское общество» применительно к России.

[6] См., например: Wegner M. u. a. (Hg.), Russland im Umbruch. Modernisierungsversuche in der neueren und neuesten Geschichte. Leipzig 1997; ders., Spannungen und Veränderungen: Rußlands beschwerlicher Weg in eine moderne Neuzeitgesellschaft, ebd., S. 11–29 (автор слишком общо противопоставляет вплоть до начала ХХ в.  «гражданско-цивилизационный прогресс»  и «азиатское наследие»); Каменский А. Российская империя в XVIII веке: традиции и модернизация. М., 1999 (в «Предисловии к американскому изданию» на с.10-15 автор излишне морализирует, безо всякого основания исключив советский период из эпохи модернизации).

[7] Эта позиция интенсивно обсуждается в различных научных дисциплинах, см., например: Лейбович О.Л. Модернизация в России. К методологии изучения современной отечественной истории. Пермь, 1996; Милецкий В.П. Российская модернизация: предпосылки и перспективы эволюции социального государства. СПб., 1997; Федотова В.Г. Модернизация «другой» Европы. М., 1997; Поляков Л. Путь России и современность: модернизация как деархаизация. М., 1998; Каспэ С. Империя и модернизация. Общая модель и российская специфика. М., 2001. См. также тематический номер издаваемого в Казани журнала «Ab Imperio» (2002, №1), озаглавленный «”Российский особый путь” или … многообразие имперского и национального опыта модернизации».

[8] Gerschenkron A., Economic Backwardness in Historical Perspective // Ibid. Economic Backwardness in Historical Perspective. A Book of Essays. Cambridge, Mass. 1962. S. 5–30. Аргументация Гершенкрона концентрируется на экономических аспектах модернизации. Гершенкрон превзошел Маркса, представив  свою модель развития для слаборазвитых стран одновременно как преимущество отсталости.  Чем более отсталой была страна, тем более благоприятные складывались для нее предпосылки усвоения западной технологии и индустриальной структуры в том случае, если страна располагала необходимыми ресурсами, институциональными предпосылками и мобилизационной идеологией. Его аргументация, касающаяся царской России и сталинского Советского Союза, свидетельствует, что речь у Гершенкрона шла об индустриальном прорыве. Для него и ученых его школы не играли решающей роли такие факторы, как асинхронность процесса индустриализации, экономические, социальные и ментальные диспропорции, которые порождали существенные сомнения у части российского общества о применимости в стране западной модели развития. Марксизм в этой концепции предстает как эффективный стимул модернизации, поскольку он, среди прочего, разрушает традиционалистские представления. О критическом восприятии концепции Гершенкрона см.:  Hildermeier M. Das Privileg der Rückständigkeit. Anmerkungen zum Wandel einer Interpretationsfigur der neueren russischen Geschichte // Historische Zeitschrift 244 (1987). S.557–603 (особенно о необходимости исторически дифференцированного сравнения - с.561).

[9] См. о полемике по поводу применения теоретико-модернизационного подхода: Wehler H.-U. Modernisierungstheorie und Geschichte. Göttingen 1975; ders., Die Gegenwart als Geschichte. München 1995. S.13–59. О критике теории модернизации и о конструктивной дискуссии по поводу новых подходов см.: Mergel Th. Geht es weiterhin voran? Die Modernisierungstheorie auf dem Weg zu einer Theorie der Moderne // Ders., Welskopp Th. (Hrsg.) Geschichte zwischen Kultur und Gesellschaft. Beiträge zur Theoriedebatte. München 1997. S.203–232.

[10] См.:  Scheuch E. K. Schwierigkeiten der Soziologie mit dem Prozeß der Modernisierung // Zapf W. (Hrsg.), Die Modernisierung moderner Gesellschaften. Verhandlungen des 25. Deutschen Soziologentages. Frankfurt/Main 1990. S.109–139; Zapf W. Modernisierung und Modernisierungstheorien // ebd., S.22–39 (на с. 23 и далее автор вновь объявляет  «модернизацию и теорию модернизации … важнейшими социологическими подходами» - и это с учетом перелома в Восточной Европе); ders. (Hrsg.) Theorien des sozialen Wandels. Köln 1969. S. 362–381; Beck U. Die Risikogesellschaft. Auf dem Weg in eine andere Moderne. Frankfurt/Main 1986.

[11] Münch  R. Die Kultur der Moderne. 2 Bde. Frankfurt/Main 1993, здесь: Ч. I. С.23; Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. Grundriss der verstehenden Soziologie. 5. Aufl. (Studienausgabe). Tübingen 1980; Parsons T. Das System moderner Gesellschaften. Aus dem Amerik. Weinheim und München 2000. S.14ff. О культурно-научном измерении общественного анализа подробнее см.: Habermas J. Theorie des kommunikativen Handelns. Frankfurt/Main 1981; Osterhammel J. Geschichtswissenschaft jenseits des Nationalstaats. Studien zu Beziehungsgeschichte und Zivilisationsvergleich. Göttingen 2001.

[12] Münch, ebd., bes. Bd. I. S. 11ff.

[13] Там же. Bd. II. S. 847ff.

[14] Там же. Bd. I. S. 23ff. (следует обратить внимание на схему на с.25)

[15] Loo H., van der , Reijen W., van. Modernisierung. Projekt und Paradox. München 1992. Этот подход также воспринят сейчас в Восточной Европе, как более дифференцированный, учитывающий специфические модели развития: Модернизация как концепт // Ab Imperio. 2002. №1. С.33–64; см. также раздел «К читателю» // Там же. С.9-12, 14. В этом труде заметна широкая рецепция взглядов Макса Вебера.

[16] Loo H., van der , Reijen W., van. Modernisierung. Projekt und Paradox. S. 11.

[17] Там же. См. схему на с.29 и далее.

[18] Там же. С.30 и далее, особенно, с.81, 118, 159, 196.

[19] Там же. С.115, 157, 194, 234.

[20] Об исходных предпосылках гражданского общества см.: Hildermeier M., Kocka J., Conrad Ch. (Hrsg.). Europäische Zivilgesellschaft in Ost und West. Begriff, Geschichte, Chancen. Frankfurt/Main 2000. Здесь цит. статья: Kocka, J., Zivigesellschaft als historisches Problem und Versprechen. S. 13-35; Kocka, J. Zivilgesellschaft in historischer Perspektive // Jessen R., Reichardt S., Klein A. (Hrsg.). Zivilgesellschaft als Geschichte. Studien zum 20. und 21. Jahrhundert. Wiesbaden 2004. S. 29-44; Jessen R., Reichardt S., Einleitung // Ebd., S. 7-28; Cohen J., Arato A., Civil Society and Political Theory. Cambridge, Mass. 1995 (издание на русском языке – Коэн Дж.Л., Арато Э. Гражданское общество и политическая теория. М., 2003); Bauerkämper A. Die Praxis der Zivilgesellschaft. Akteure, Handeln und Strukturen im internationalen Vergleich. Frankfurt/Main 2003; Bermeo N., Nord Ph. (Hrsg.). Civil Society before Democracy. Lessons from the Nineteenth-Century Europe. Lanham 2000. См. также педагогическое наставление по воспитанию гражданского мужества: Meyer G., Dovermann U., Frech S., Gugel G. (Hrsg.). Zivilcourage lernen. Analysen – Modelle – Arbeitshilfen. Bonn und Stuttgart 2004.

[21] Об истории понятия см..: Kocka J. Zivilgesellschaft als historisches Problem und Versprechen // Hildermeier M., Kocka J., Conrad Ch (Hrsg.). Europäische Zivilgesellschaft in Ost und West. S. 13-35; ders., Zivilgesellschaft in historischer Perspektive // Jessen R., Reichardt S., Klein A. (Hrsg.). Zivilgesellschaft als Geschichte.  S. 29-44; Reichardt S. Civil Society. A Concept for Comparative Historical Research // Zimmer A. Priller E. (Hrsg.). Future of Civil Society. Making Central European Nonprofit-Oganizations Work. Wiesbaden 2004. S. 35–55; Hausmann G., Hettling M. Civil Society // Encyclopedia of European Social History from 1350 to 2000. New York: Scribner’s Sons, 2001. Vol.2. P. 489-498.

[22] См. прим. 19; Habermas J. Zur Rolle von Zivilgesellschaft und politischer Öffentlichkeit // ders. Faktizität und Geltung. Frankfurt/Main 1992. S. 399-467; Hann Ch., Dunn E. (Hrsg.). Civil Society. Challenging Western Models. London 1996; Shils E. The Virtue of Civil Society // Government and Opposition, 1992, Nr. 1. S. 3-20; Kaviraj S., Khilnani S. (Hrsg.). Civil Society. History and Possibilities. Cambridge 2001; Keane J. Civil Society and the State. New European Perspectives. London 1988; ders., Civil Society. Old Images, New Visions. Cambridge 1998; Walzer M. (Hrsg.). Toward a Global Civil Society. Providence 1995; Становление институтов гражданского общества: Россия и международный опыт / Под ред. М.К. Горшкова и др. М., 1995; Романенко Л.М. Гражданское общество (социологический словарь–справочник). М., 1995; Гражданское общество в России: структуры и сознание. М., 1998;Гражданское общество: истоки и современность / Под ред. И.И. Кального и И.Н. Лопушанского. СПб., 2002.

[23] О состоянии исследований см. статьи Лутца Хефнера и Джозефа Брэдли в этом сборнике. О модернизации Российской империи на последнем этапе ее существования см.: Россия в начале ХХ века / Под ред. А.Н. Сахарова. М., 2002.

[24] Модели общественного переустройства России. XX век / Под ред. В.В. Шелохаева. М., 2004. С.5.

[25] Там же. С.112.

[26] Hildermeier M. Russland oder wie weit kam die Zivilgesellschaft? // Hildermeier M., Kocka J., Conrad Ch. (Hrsg.). Europäische Zivilgesellschaft in Ost und West. S. 113-148; ders., Liberales Milieu in russischer Provinz. Kommunales Engagement, bürgerliche Vereine und Zivilgesellschaft 1900-1917 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, 2003, Nr. 4. S. 498-548; Haumann H., Plaggenborg St. Aufbruch der Gesellschaft im verordneten Staat. Russland in der Spätphase des Zarenreiches. Frankfurt/Main 1994; Clowes E. W., Kassow S.D., West J. L. (eds.). Between Tsar and People. Об общественных гражданских инициативах новых социальных групп на примере ряда городов см. новые работы:  Goehrke C., Pietrow-Ennker B. (Hrsg.), Stadtentwicklung im östlichen Raum Europas. Fallstudien zur Problematik von Modernisierung und Raum (von der frühen Neuzeit bis zum 20. Jahrhundert). Zürich 2006; Gebhard J., Lindner R., Pietrow-Ennker B. (Hrsg.). Unternehmer im Russischen Reich  (19. und frühes 20. Jahrhundert): Sozialprofile, Integrationsstrategien, Symbolwelten. Osnabrück 2006.

[27] Hildermeier M. Russland oder wie weit kam die Zivilgesellschaft? // Hildermeier M., Kocka J., Conrad Ch. (Hrsg.). Europäische Zivilgesellschaft in Ost und West. S. 124f.; Hausmann G. (Hrsg.). Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Selbstverwaltung, Assoziierung und Geselligkeit in den Städten des ausgehenden Zarenreiches. Göttingen 2002; Häfner L. Gesellschaft als lokale Veranstaltung. Die Wolgastädte Kazan‘ und Saratov (1870-1914). Köln 2004; Lindner R. Unternehmer und StadtIndustrialisierung und soziale Kommunikation in den Südprovinzen des Russischen Reiches, 1860-1914. Konstanz 2006; West J.L., Petrov Ju. A. (Hrsg.). Merchant Moscow: Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie. Princeton, N.J. 1998.

[28] Из множества публикаций отметим следующие: Pietrow-Ennker B. Russlands "neue Menschen". Die Entwicklung der Frauenbewegung von den Anfängen bis zur Oktoberrevolution. Frankfurt/Main, New York 1999 (издание на русском языке: Пиетров-Эннкер Б. «Новые люди» России. Развитие женского движения от истоков до Октябрьской революции. М., 2005); Engel B., Women in Russia, 1700-2000. Cambridge 2004; Gheith J.M., Norton B.T. (Hrsg.). An Improper Profession: Women, Gender and Journalism in Late Imperial Russia. Durham 2001; Lindenmeyr A. Public Life, Private Virutes. Women in Russian Charity // Signs, 1993, Nr. 3. P. 562-591; Pushkareva N. Women in Russian History from the Tenth to the Twentieth Century. Levin E. (ed.). New York, London 1997. S. 187ff.; Ульянова Г.Н. Благотворительность московских предпринимателей, 1860-1914. М., 1999.

[29] Модели общественного переустройства России. XX век / Под ред. В.В. Шелохаева. М., 2004.

[30] Там же. С.7.

[31] Там же. С.230-257.

[32] См.: Миронов Б.Н. Социальная история России. Т.1. С.310. В 1897 г. доля крестьян в составе населения империи составляла даже 85,9%.

[33] См.: Mead G. Geist, Identität und Gesellschaft. Frankfurt/Main 1973; Filipp S.H. Entwicklung von Selbstkonzepten // Zeitschrift für Entwicklungspsychologie und Pädagogische Psychologie. 1980, Nr. 12, S.105-125; Haußer K. Identitätsentwicklung. New York 1983; ders., Identitätspsychologie. Berlin 1995; Schütz A. Psychologie des Selbstwertgefühls. Stuttgart 2000.

[34] Eisenstadt S.N. Kollektive Identitätskonstruktion in Europa, den Vereinigten Staaten, Lateinamerika und Japan. Eine vergleichende Betrachtung // Viehoff R., Segers R.T. (Hrsg.). Kultur. Identität. Europa. Über die Schwierigkeiten einer Konstruktion. Frankfurt/Main 1999. S. 370ff. По дискуссии об идентичности см. также: Giesen. B. Die Intellektuellen und die Nation. Eine deutsche Achsenzeit. Frankfurt/Main 1993. S. 27ff. und passim; Straub J. Personale und kollektive Identität. Zur Analyse eines theoretischen Begriffs // Assmann A. Friese H. (Hrsg.). Identitäten. Erinnerung, Geschichte, Identität. Frankfurt/Main 1998. S.73-104; о понятии символа и его функции связующего моста в коммуникативном общении см.:  Soeffner H.-G. Zur Soziologie des Symbols und des Rituals // ders., Gesellschaft ohne Baldachin. Über die Labilität von Ordnungskonstruktionen. Weilerswist 2000. S. 180-208.

 

[35] Малахов В.С. Неудобства с идентичностью // Вопросы философии. 1998. №2. С.43-53.

[36] См. к примеру: Религия и идентичность в России / Под ред. М.Т. Степанянц. М., 2003.

[37] Лебедева Н.М. Теоретико-методологические основы исследования этнической идентичности и толерантности в поликультурных регионах России и СНГ. Изменяющаяся социальная идентичность на постсоветском пространстве // Идентичность и толерантность. М., 2002. С.11.

[38] Там же. С.12.

[39] Цит. по: Там же. С.17.

[40] Дробижева Л.М. Государственная и этническая идентичность: выбор и подвижность // Этнические, религиозные и гражданские идентичности в современной России / Под ред. В.С. Магуна. М., 2005. С….(4).

[41] См.: Азимов Т.Г. Идентичность как глобальная проблема современности: политологический анализ. Автореферат …канд. полит. наук. М., 2000; Журавлева В.Ю. Эволюция гражданской идентичности россиян в 20-е и 90-е годы ХХ века. Автореферат …канд. полит. наук. М., 2003.

[42] Там же. С.9. Названы работы, в которых термин «идентичность» не употребляется, однако, рассмотрено соотношение структурирования социальных групп с идеологическими интенциями.

[43] Хомяков М.Б. Идентичность, толерантность и идея гражданства // Этнические, религиозные и гражданские идентичности в современной России. С.

[44] Там же.

[45] Там же.

[46] Туманова А.С. Самодержавие и общественные организации в России. 1905-1917 годы. Тамбов, 2002. Также см. статью: Туманова А.С. Интеллигенция и ее роль в общественных организациях г.Тамбова на рубеже XIX-XX вв.: опыт регионального исследования // Интеллигенция в истории: образованный человек в представлениях и социальной действительности / Под ред. Ю. Шеррер и Д. Сдвижкова. М., 2001. С.279-298.

[47] Там же. С.9.

[48] Там же.

[49] Там же. С.11-20.

[50] Хильдермайер М. Образованный слой и гражданское общество: развитие в России до 1917 года в сравнительном отношении // Интеллигенция в истории. С.56-68.

[51] Там же. С.57.

[52] Там же. С.60.

[53] Там же. С.61.

[54] Там же. С.64.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой