Галина Ульянова

персональный сайт

 

При цитировании ссылка обязательна.Galina

Галина Ульянова. Дворцы, усадьбы, доходные дома. Исторические рассказы о недвижимости Москвы и Подмосковья. М.: Форум; Неолит, 2012. С.113-130.

 

«Москва без бань – не Москва»: бани как предмет коммерческой недвижимости

 

«Блошка банюшку топила, вошка парилася, с полка ударилася», гласит русская пословица. Есть и другое присловье: «Парься – не baniожгись, поддавая – не опались, с полка не свались».

Ходили в баню, как правило, по субботам, ну а те, кто не работали и в другие дни. Общественные бани назывались «торговыми», то есть теми, где торговали банной услугой. Известный московский поэт второй половины XIX века Шумахер сочинял целые опусы, восхваляя банные удовольствия:

 

 

 

 

 

 

«В бане веник больше всех бояр,

Положи его, сухмяного, в запар,

Чтоб он был душистый и взбучистый,

Лопашистый и уручистый ...

И залез я на высокий на полок,

В мягкий, вольный, во малиновый парок,

Начал веничком я париться,

Шелковистым, хвостистым жариться».

 

Говорили: «Баня парит, баня правит», то есть расправляет косточки, способствует кровотоку. Банные услуги были с лихвой востребованы. Это был главный способ оздоровления населения, кстати, известный в России с XI века – упоминание о банях встречается у летописца Нестора. В парильне температура тела повышается до 38-39 градусов. Это ведет к усилению окислительных процессов, а затем к выведению вместе с потом шлаков. Капилляры расширяются, кровеносная система начинает работать интенсивно и, в результате, улучшается кровообращение. А еще, как писал Владимир Гиляровский, в банях специальные «бабки» исправляли вывихи, заговаривали грыжу, правили животы, накладывая горшок.

 

В русской бане издревле средоточием была парная с влажным паром. Калильная печь в парной может быть с булыжником, и тогда она называется «каменка», с ядрами или чугунным боем и тогда называется «чугунка», а то и в виде опрокинутого котла с завернутыми краями и тогда называется «колодою». Веники для распарки тела, которыми охаживали себя сами или просили товарищей по парной, ценились березовые и дубовые. Полезны для кожи как обладающие дезинфекционным эффектом. Да и сейчас они продаются в супермаркетах, в красивой завертке – к примеру, дубовые веники по три доллара штука в «Стокманне»).

Старейшие русские летописи упоминают о банях у восточных славян, и в частности, содержат душераздирающий рассказ о том, как княгиня Ольга, правившая в Киеве в середине Х века, изощренно отомстила древлянам за смерть своего мужа – князя Игоря.

История была такая...

Сын легендарного Рюрика, князь Игорь присоединял к своим владениям всё новые и новые земли. Покорились ему и древляне. Чтобы Киевская Русь укреплялась, Игорь ежегодно объезжал покоренные племена и собирал дань. Так он уверенно и успешно правил 33 года. Но спокойствие оказалось обманчивым – когда он попытался дважды взять дань с древлян, они зверски убили его.

Правительницей стала жена Игоря княгиня Ольга. Властная и упорная уроженка Пскова, она продолжила территориальную экспансию. Но в душе ее зрел зловещий план мести за смерть любимого мужа. На поминках по ее приказу опоили и умертвили 5 тысяч древлян. Чтоб умилостивить Ольгу, вождь древлян решил жениться на ней. Первую делегацию послов Ольга не приняла, сказав: «Пусть приедут для сватовства самые знатные». Тогда приехали со сватовством от вождя 50 человек из древлянских «сливок общества». Ольга велела им помыться в бане, перед тем, как они предстанут перед ней. Ничего не подозревавшие посланцы пошли в баню, разнежились... И в этот момент баню по приказу княгини Ольги подожгли. Так сгорела заживо вся древлянская элита[1].

Ясно, что после такого княгинюшке никто слова поперек не смел сказать.

Разумеется, бани выдумали не у нас в России. Это то изобретение, которое возникло сразу в нескольких местах, потому что человек – существо физически хрупкое и незащищенное. Баня же это то, до чего люди додумались как до важнейшего средства оздоровления, уничтожения микробов, выведения из организма вредных веществ.

Самые знаменитые в мире бани возникли в трех географических точках – в античном Риме, на мусульманском Востоке и на Руси. В Древнем Риме было до 800 общественных бань. Сюда приходили из многоэтажных домов патриции и простолюдины. Можно было и помыться и попариться – во влажных парных с температурой 50-60 градусов.

На Востоке бани отличались изысканным ритуалом – в бассейны добавлялись цветочные лепестки, банщики намыливали клиентов, разминали им косточки, массируя всё тело, а после прекрасные девушки растирали помывшихся (и мужчин, и женщин) благовонными маслами.

С Востока ритуал мытья пришёл в Западную Европу, но в XVII-XVIII веках бани были запрещены. Их стали считать рассадником инфекций, прежде всего сифилиса, захлестнувшего Париж, Мадрид и другие крупные города. После закрытия бань Западная Европа поневоле погрузилась в грязь и вонь, и это продолжалось до начала XIX века.

Кстати, есть мнение, новый интерес к баням пришел в Европу вместе с победным походом русской армии в конце войны 1812 года. Немцы и французы заметили, что русские постоянно пользуются баней – и стали устраивать их у себя, вначале в Берлине, а затем в Швейцарии и Франции.

А у нас в России бани изобрели не из-за жары, а из-за холода. Любую простуду прежде всего лечили в бане. Побывавшего в России в 1588 году английского врача и ученого Джайлса Флетчера поразили две вещи. Во-первых, мороз – Флетчер даже сказал, что «от одного взгляда на зиму в России можно замерзнуть». А во-вторых, то, как много русские едят, а после еды напиваются допьяна. Флетчер разбирался в медицине и отметил: «Из-за такой пищи они могли бы часто болеть, но они ходят два или три раза в неделю в баню, которая им служит вместо всяких лекарств»[2].

Абсолютно все иностранцы – англичане, немцы, голландцы и итальянцы – отмечали любовь русских к бане и купанью. В путевых заметках они писали, что все русские моются не реже одного раза в неделю.

В Москве всегда банный промысел ценился особо, являясь тем очагом национальной самобытности, где персональные характеристики в голом виде нивелируются, и в банном ритуале всё существо растворяется в живой ткани традиционной культуры, мало претерпевшей изменения в течение столетий.

(Иногда, правда, наши соотечественники не соблюдали осторожность, в результате чего, к примеру, за 6 лет (1825-1831) в Москве по «слепой неосторожности» произошло пять случаев с летальным исходом: «Род смерти, быть может, в одной только России встречающийся, – 6 человек запарились в бане: трое из них мертвые сняты с полков, а трое других умерли в кухонных печах…»[3].)

Не мудрено, что трепетное чувство русского человека к бане имело и имеет эквивалент в прозаической сфере рыночных связей. При хорошо поставленном деле, бани неизменно были предприятием со стабильным доходом, и в качестве коммерческой недвижимости были достойным вложением капиталов.

Обратимся к ситуации столетней давности. О роли бань немало говорит тот факт, что в Москве было девять Банных переулков и два Банных проезда в разных местах города. Разумеется, что название они получали по имеющимся там баням. К 1825 году в Москве по отчетам Градской думы было 32 заведения «торговых бань» на 239 383 жителя[4].

Банный промысел был делом беспроигрышным. Здесь срабатывал принцип мелочной торговли – ведь известно, что на рынке торговцы на пучках зелени чаще зарабатывают больше, чем на таких дорогостоящих товарах, как мясо и рыба. Даже после появления доходных домов, где в квартирах имелись ванные, по старой традиции москвичи продолжали посещать бани. Да и сами бани были рассчитаны на разную публику – и на толстосумов, и на бедняков.

Посещение бани в начале XIX века стоило две копейки. На рубеже XIX-XX веков вход в так называемые «простонародные» (самые дешевые) отделения бань стоил 5 и 10 копеек, в более дорогие – по 30 и 50 копеек. Были семейные отделения, также по 30 копеек. Примечательно, что цена на банные услуги, к примеру, с 1895 по 1915 годы оставалась неизменной, хотя инфляция в это время была ощутимой.

По статистике в 1895 году в Москве было 40 банных заведений, принадлежавших 34 владельцам, в 1905 году – 47 заведений, принадлежавших 44 владельцам, в 1914 году – 64 заведения, принадлежавших 58 владельцам. Что же за люди были владельцы бань? О, народ это был разный – от расчетливых дельцов до романтиков помывочного дела. И немаловажно было, чтобы здание для бань было рядом с водой, желательно на берегу реки, потому как на каждого клиента требовалось минимум семь ведер воды (а это была минимальная санитарная норма до 1917 года, кстати, в советское время увеличенная до 15 ведер). Так и располагались бани – вдоль Москва-реки, Яузы, а также мелких речек, но, согласно 413 статье Строительного устава, не вблизи жилой застройки – «дабы городским строениям не было от них опасности»[5].

Примерно треть банных заведений содержалась в недвижимости, находящейся в собственности хозяев, две трети – в арендованных помещениях. Кстати, для владельцев недвижимости сдача помещения в аренду под бани была выгоднее, чем, к примеру сдача того же дома под, допустим, квартиры. Например, после смерти Павла Михайловича Третьякова, один из принадлежащих ему домов в Большом Голутвинском переулке, унаследовали его дочери. Этот дом много лет арендовала под Якиманские бани семья Соколовых, сначала Евграф Ильич Соколов, затем его вдова, даже учредившая торговый дом «Соколова Анна вдова с детьми». Бани размещались в двух небольших двухэтажных особнячках неподалеку от берега Москва-реки. Доход был не очень большой – в сумме 7 396 рублей в год[6]. Часть этой суммы уплачивалась за аренду Третьяковым.

Доходы от банной недвижимости чаще были больше этой суммы. К примеру, в 1900 году купец Иван Петрович Волков, арендовавший дом Кирикова на Всехсвятской устроил свое дело с большим размахом, и его доход составлял 28 488 рублей в год.

Банное дело было настолько удачным с точки зрения дохода, что с изменением структуры хозяйственной жизни и появлением паевых и акционерных компаний, устройством бань не пренебрегают коллективные предприниматели. На Большой Грузинской, 31, строит для бань чудесное здание в стиле модерн по проекту знаменитого архитектора Г.А. Гельриха «Московское торгово-строительное акционерное общество». Доход этих бань просто великолепный – почти 25 тыс. рублей в год.

У «Общества» эти бани перекупает Сергей Семенович Прусаков. Вскоре он умирает и дорогостоящее здание «Прусаковских бань» (стоимость всей недвижимости Прусакова, застрахованной в 522 150 рублей – сумма гигантская в 1900 году[7]) переходит к его наследникам. Но наследники не ведут сами дела, а считают вполне выгодным сдавать банный комбинат в аренду Николаю Владимировичу Наумову. К чему здесь приведен этот пример? А к тому, что и арендная плата была жирным куском для домовладельцев, составляя 30-50% чистого дохода (чистого от всяких отчислений в пользу Городской казны, оценщики которой весьма ретиво следили за тем, чтобы утайки средств не было, ведь «муниципалы» ничтоже сумняшеся забирали себе до 10 до 25% с суммы чистого дохода всех торговых предприятий – на содержание дворников и ночных сторожей, ремонт здания и очистку дымоходов, вывоз снега и мусора, содержание в исправности тротуара, на уплату страховки и т.д.).

Из других коллективных владельцев небезынтересно в плане коммерческой банной деятельности некое «Московское еврейское общество», содержащее бани в Садовниках, в арендуемом у княгини Варвары Михайловны Шаховской доме. Варвара же Михайловна, получала немалую часть с дохода в 16 тыс. рублей Еще разок для читателей обмолвлюсь, что за 2 500 рублей можно было купить чудо техники автомобиль «Форд» американской (как говорили в 1980-х годах, «родной» – другой в начале XX века просто не было) сборки.

С развитием коммунального хозяйства, появились бани, находившиеся в муниципальной собственности. Такими, к примеру, были Зачатьевские, представлявшие собой целый комплекс на Пречистенской набережной. Бани находились напротив Бабьегородской плотины, а в этом месте вода считалась очень хорошей, и не случайно водопровод отсюда был проложен на Неглинный проезд к Сандунам. В Зачатьевских банях цены были, как и в большинстве заведений – 5, 10 и 30 копеек, однако доход шел в городской бюджет.

В городе было несколько настоящих лидеров в банном деле: династия Бирюковых (четыре заведения), Надежда Михайловна Бурова (два заведения), Иван Николаевич Малышев (три заведения), Сидор Корнеевич Кузнецов и Федор Федорович Стрельцов (по два заведения). Действовали они с размахом, владея несколькими заведениями одновременно, на полученные барыши выкупая и покупая недвижимость для того, чтобы устроить новое, милое их сердцу, банное предприятие, где под шелест струй воды и шепот мыльных пузырей капают пятачки и гривеннички, округляясь за год в сумму до нескольких тысяч рублей.

Петр Федорович Бирюков родился в 1825 году. Откуда он появился в Москве – установить не удалось, но говорили, что выбился в хозяева из простых банщиков. Так ли это или нет, да в 1865 году подкопил он достаточно деньжат, чтобы поступить во вторую гильдию московского купечества. Прожил он почти до 80 лет, из них вторую половину жизни – в купцах. Имел уважение среди коммерсантов – не раз выбирали его заседать от купечества в Сиротском суде, в Совете детских приютов[8]. Итогом сорокалетней трудовой деятельности явились три собственных банных заведения – одно на Пресне, другое на Таганке, и третье на Самотёке. Причем здания первого и третьего заведений Бирюков выкупил в собственность. Бани на Самотёке после приобретения в собственность в 1893 году были отремонтированы с устройством душевых с теплой водой. Вода в заведение подавалась москворецкая. Цены были доступными: в общем отделении по 5 и 10 коп., в отдельных номерах от 50 коп. до полутора рублей. Газета «Московский листок» в сообщении об открытии обновленных бань сообщала: «Бани удовлетворяют всем требованиям опрятности и гигиены»[9]

В общей сложности три заведения имели доход до 25 тыс. рублей в год. После смерти П.Ф. Бирюкова дело продолжила вдова Клавдия Павловна. Банным хозяином был и сынок Бирюкова Алексей Петрович, который завел самостоятельное дело на Пресне, «у Пресненского моста». А старший Бирюков был не только «банщиком». Средства из прибылей он охотно вкладывал в покупку недвижимости, а ту в свою очередь сдавал под бани известным ему людям. Поэтому в Москве имелось еще несколько бань в «бирюковских» домах – в Хамовниках, на Смоленской.

«Банных дел мастер» мог достаточно высоко подняться по социальной лестнице. Иван Николаевич Малышев, владелец двух банных заведений – на Третьей Мещанской и на углу Алексеевской и Красносельской, начал с выборной должности церковного старосты Старо-Екатерининской больницы, а потом пошел выше и избирался на престижный пост депутата Московской городской думы аж четыре раза – с 1893 по 1908 годы[10]. Депутатом мог стать только общественно активный москвич, владеющий недвижимостью, а у Ивана Николаевича недвижимость была «неслабой» и оценивалась в 104 тыс. рублей. Кроме бань в принадлежащих ему домах, он размах имел немалый и как арендатор – его бани на Неглинном проезде, в доме Пегова, приносили ему в год 42 тыс. рублей чистого дохода. Кстати, по некоторым непроверенным (по недостатку документов) данным, в купечество Малышев переписался «из валдайских мещан» – а на Валдае знатные традиции парных, так что приезжие охотники и рыбаки пьют по паре-тройке дней горькую, отмечая вольную мужскую жизнь на природе, а потом после несколько часов банного антракта возвращаются в человекообразное состояние с помощью местных банщиков (слышано от московского бизнесмена Е.М. в прошлом году).

Вот, правда, банный бизнес оказался для Малышева нелегким. Модернизация банного предприятия обернулась нервотрепкой, когда в 1905 году взорвался плохо отремонтированный паровой котел. Получивший ожоги машинист котельной Петров скончался в больнице и кочегар Даманов стал инвалидом. Три года шло расследование. Весь 1908 год и начало 1909-го прежде успешного предпринимателя и экс-депутата Московской городской думы таскали по судам. Московский окружной суд признал Малышева виновным в нарушении правил о паровых котлах, утвержденных 30 июля 1890 года Министерством финансов (департамент которого заведовал торговлей и промышленностью). Нарушение правил выразилось в том, что Малышев приказал пустить котел в работу без предварительного осмотра и испытания. Малышев не был посажен с тюрьму только по причине рака желудка и печени, диагностированного в 1909 году, и последующей кончины[11].

И вот, наконец, мы, виртуально гуляя по разным московским местностям, подошли к Неглинному проезду – священному месту для патриотов русской бани. Здесь размещаются знаменитые Сандуны. Кстати, не парадокс ли это московской жизни – на коротком протяжении Неглинного имелись в конце XIX века целых три больших банных заведения (бани Малышева, Хлудовские и Сандуны), и все три высокоприбыльные: Малышев клал в свой карман 42 тыс. рублей, Хлудовы – 41 тыс. рублей, а владелица Сандунов Фирсанова – 65,2 тыс. рублей ежегодно? Это говорит о том, что посещение серьезного банного заведения было сродни культурному мероприятию.

Но до того, как надолго погрузиться в банную негу Сандунов, завернем на Театральный проезд. Здесь, напротив гостиницы «Метрополь» почти сто лет находились Центральные бани. Кстати, вспомнилось вдруг, что бывала я здесь двадцать пять лет назад в банях (с мраморными лавками в мыльне), а лет десять назад – в ресторане «Серебряный век». Дело, конечно, личного вкуса, но бани понравились го-ораздо больше, чем ресторан – в банях была благость и уважение за какую-то мизерную в середине 1980-х годов сумму.

Здание Центральных бань (до 1917 года – Хлудовских) принадлежало четырем московским сестрам-миллионершам – дочерям текстильного фабриканта Герасима Хлудова. Сестры сдавали бани в аренду двум предприимчивым управляющим, действовавшим под вывеской торгового дома «Виноградов И.Н. и Кузнецов Ф.П.».

Бани были сданы сестрами Хлудовыми в аренду, а не управлялись самолично, поскольку являлись побочным бизнесом для семьи, сколотившей капиталы в текстильной отрасли. Стоит напомнить историю отца сестер Хлудовых – мануфактур-советника Герасима Ивановича (1821-1885), владельца крупнейшей бумагопрядильной фабрики, основанной отцом промышленника еще в 1845 году в Егорьевске Рязанской губернии. Журнал «Исторический вестник» в одном из очерков писал в 1893 году: «Дом свой Герасим Иванович вел на самую утонченную ногу, да и сам смахивал на англичанина. У него не раз пировали министры финансов и иные тузы финансовой администрации. Сад при его доме, сползавший к самой Яузе, был отделан на образцовый английский манер и заключал в себе не только оранжереи, но и птичий двор, и даже зверинец». Хлудов был известным московским коллекционером, в его собрании были живописные полотна русских художников Перова, Федотова, Капкова, Риццони, Айвазовского.

Хлудовых никак нельзя было причислить к «темному царству». Семья Герасима Ивановича Хлудова прославилась широкой благотворительностью, причиной которой многие современники считали трагедию самой семьи. Кроме четырех взрослых дочерей в семье Герасима Ивановича любимым ребенком был младший сын Павел. Когда Павел внезапно скончался в возрасте 22 лет, то горю родителей не было предела. О смерти наследника миллионного состояния ходили разные слухи: одни говорили, что он был неизлечимо болен, другие считали, что родители избаловали сына до предела, мало контролировали его, когда он обучался коммерции в Лондоне, и жизнь на широкую и разгульную ногу свела юношу в могилу. Лишившись наследника по мужской линии, Г.И. Хлудов не оправился от потрясения и вскоре умер. По духовному завещанию Герасим Иванович передал в ведение Московского купеческого общества полмиллиона рублей, на которые в мае 1888 года был открыт дом призрения имени Г.И. Хлудова. Дом призрения включил в себя богадельню на 80 человек и дом бесплатных квартир на 150 вдов с сиротами[12].

После смерти Герасима Ивановича с 1886 года одну из старейших московских текстильных фирм возглавили четыре его дочери: Клавдия Вострякова, Любовь Лукутина, Александра Найденова и Прасковья Прохорова. Примечательно, что за исключением Лукутиных, все матримониальные связи происходили в среде представителей текстильного бизнеса, что взаимно укрепляло положение обеих породнившихся сторон. Они же унаследовали капиталы.

Но вернемся к баням.

Хлудовские бани предназначались для публики разного достатка, ценящей комфорт. Цены начинались с 5 копеек в «простонародных банях» и доходили до 10 рублей в «нумере» о трёх комнатах. В «дорогом» женском отделении за 30 копеек комнаты отдыха были разделены высокими резными спинками диванов на уютные отсеки с туалетными столиками, зеркалами. Диваны эти дожили до закрытия бань в начале 1990-х годов. А вот «благородные» занавеси-драпри остались только на исторических фотографиях. В мужском отделении за 50 копеек имелся зал отдыха в мавританском стиле – диваны с бархатными подушками, ажурные медные светильники, восточные инкрустированные резные столики на восьми ножках. При развитом воображении любой клиент мог вообразить себя султаном или хотя бы его сподвижником-визирем. Хлудовские бани приносили 41 тыс. рублей дохода в год.

Вторым легендарным московским банным заведением, наряду с Центральными банями, были Сандуны – тут завсегдатаями были миллионеры, и сюда приглашали великих князей во время их визитов в первопрестольную – приглашали, что бы приобщить августейших особ к московской экзотике.

Известная художница «Серебряного века» Маргарита Сабашникова (первая жена поэта Максимилиана Волошина, ученица Ильи Репина и последовательница антропософа Рудольфа Штейнера) писала в своих мемуарах «Зеленая змея», что Сандуновские бани, по пышности убранства и по величине превосходили римские бани Каракаллы. «В громадном мраморном зале, в клубах пара видны голые фигуры, усердно растирающие сами себя или с помощью банщиц, на которых тоже ничего нет, кроме маленьких фартучков. В русских народных банях люди хлещутся березовыми вениками; их заготовляют летом, а под воздействием горячего пара сухие листочки разбухают. Моя мать находила, что дома в ванне невозможно вымыться так, как в бане, и требовала, чтобы мы туда ездили»[13]. Напомним, что Сабашникова была дочерью богатого золотопромышленника.

Сандуновские бани получили свое название по фамилии их первого владельца – знаменитого московского актера-комика, неподражаемого в роли слуг и приказчиков Силы Николаевича Сандунова (который утверждал, что происходит от грузинских аристократов Зандукели). Сандунов устроил бани в 1802 году, скупив владения-маломерки в квартале ограниченном Неглинным проездом и Звонарским переулком (размер владения в результате составил почти 10 000 кв. метров). Сандунов сдавал бани в аренду содержателям. Например, пару десятилетий в 1860-1870-х годах, содержателем бань был купец Андрей Васильевич Ламакин, дед и отец которого вышли из подмосковных крепостных «капитана Бутурлина» и содержали бани на Самотёке с 1811 года.

При Ламакине Сандуновские бани ни блистали роскошью. Петр Иванович Щукин писал: «О благоустроенных торговых банях, вроде нынешних Сандуновских и Центральных, в то время и понятия не имели. Так, в прежних Сандуновских банях мужское «дворянское» отделение, куда мы ездили  с отцом, состояло всего из трех небольших комнат: раздевальной, предбанника и парильни. В раздевальную вёл с улицы нетопленный коридор, вследствие чего в зимнее время при открытии двери из коридора в раздевальную врывался столбом холодный пар. Диваны в раздевальной были покрыты простынями сомнительной чистоты. Висящая посередине потолка лампа немилосердно коптила. Для общего пользования на подоконнике стояла помадная банка без крышки, и можно было видеть, как мальчишка-слуга грязными руками напомаживал голову какому-нибудь купцу»[14].

Правда, не всё было столь безнадежно, потому что «в отдельных номерах Сандуновских бань московскому генерал-губернатору князю В.А. Долгорукову, Козьме Терентьевичу Солдатёнкову и богатым невестам подавали серебряные тазы и шайки»[15]

В 1869 году бани приобрел торговец «деревянным» товаром Иван Григорьевич Фирсанов. Деньги у него водились неплохие, потому что занимался он поставками дров и «лесного матерьяла» в казармы по казенным заказам, и доставкой своего товара в Петербург по Николаевской железной дороге. Здесь и честный человек мог бы поживиться, а если смекалистый, то и тем более. Был Иван Григорьевич хорош собою и ладен, недаром происходил из серпуховского купеческого рода. Уверен был в себе – только держись, и высокая самооценка не замедлила сказаться на везении. Деньги плыли к нему.

Еще до реформы 1861 года начал он скупать у оскудевающего дворянства поместья с хорошим лесом. А на прибылях с «дровяного товара» разживался недвижимостью в Москве, купил дом на Малой Дмитровке. Поставки в казармы исполнял аккуратно, и когда с 1864 года стала в Москве развивать хозяйство городская дума, то поставщиком-подрядчиком дров для городских зданий стал И.Г. Фирсанов. А потом и вовсе – умер его старший безнаследный брат Семен и оставил ему десять домов, включая усадьбу на Никитском бульваре и угловой участок на Арбате с трактиром «Прага» (московские обыватели по-свойски называли его более понятным словом «Брага»)[16].

Этот рассказ о Фирсанове только присказье, а сказка-то будет впереди.

Увлеченный накоплением богатства Иван Григорьевич долго оставался холостяком. В 44-летнем возрасте он женился на дворянке-сироте, пансионерке из Института благородных девиц Александре Николаевой, на 25 лет моложе его. В 45 лет Фирсанов стал отцом и свою единственную дочь Веру баловал и любил без памяти[17]. Верочка выросла красивой девушкой. В первый раз она вышла замуж в 1881 году, в 17 лет, за банкира Владимира Воронина, как говорили, чтобы вырваться из-под гнета отца.

Фирсанов умер через год после свадьбы дочери, и смерть его была ужасной. Свои банковские документы и драгоценности он хранил дома в сейфе, ключ от которого держал под подушкой. Постепенно все стали замечать, что мысль о ключе от сейфа стала причиной психического расстройства Фирсанова. По свидетельству мемуариста, «он перед началом агонии вскакивал, оглядывал безумными стеклянными глазами всех присутствующих и с болью и страхом на измученном лице схватывал ключ, стараясь запихнуть его в нос»[18].

Получив от отца многомиллионное состояние, безудержная Вера Ивановна решила уйти от мужа – отношения с банкиром Ворониным, за которого она вышла под нажимом властного родителя, оказались ей в тягость. Но развод до 1917 года по закону был возможен только в случае измены одного из супругов. Статья 44 Законов гражданских гласила: «Брак может быть расторгнут … по просьбе одного из супругов в случае доказанного прелюбодеяния другого супруга»[19].

Верочка предложила мужу отступного, говорили, что астрономическую сумму в миллион рублей, чтобы он взял вину на себя. Развод состоялся, но покоя Фирсанова не нашла. Ей хотелось бурной жизни, и за собственные деньги она ее устроила. Ходили слухи о вечеринках в стиле «афинских ночей» (на участниках минимум одежды), да что только не говорили, но, может быть и от зависти придумывали.

Наконец, сменив ряд известных актёров и жуиров (в числе их, по слухам, был премьер Малого театра, звезда сцены Павел Ленский из княжеского рода Оболенских), к тридцати годам Вера Ивановна нашла, наконец, мужчину своей мечты. Это был петербургский красавец-корнет, сын генерала-начальника Петропавловской крепости Алексей Гонецкий. Дворянский род Гонецких был известен с XVI века, и надо думать, что для потомицы серпуховских купцов это обстоятельство затмевало все ее собственные миллионы.

В 1892 году Вера Ивановна вышла замуж за Гонецкого. Абсолютно доверяя мужу, она, как впоследствии было зафиксировано в деле Секретного отделения Канцелярии московского генерал-губернатора, «выдала ему полную доверенность на управление ее делами, с правом залога и продажи имений и перевела на его имя по дарственной свой благоприобретенный дом и по купчей, без получения цены, свое родовое имение, Сандуновские бани в Москве»[20]. Вере Ивановне Фирсановой и обязаны Сандуновские бани своей, можно сказать, мировой славой, затмившей славу Сандунов во времена пушкинской и грибоедовской Москвы.

Как показала жизнь, переводить имущество на мужа, даже по большой любви, категорически не следовало. Любовная идиллия продлилась шесть лет, а в 1898 году Вера Ивановна, принесшая в дар супругу свои миллионы, была шокирована известием о том, что муж завел связь с другой женщиной и уехал с новой подругой в путешествие по Европе, где ведет расточительный образ жизни. По словам В. Гиляровского, Гонецкий, «пользуясь постройкой бань, ... в какие-нибудь несколько месяцев обменял на банковские чеки, подписанные его женой, свои прежние долговые обязательства, которые исчезли в огне малахитового камина».

Прежде Вера Ивановна безгранично доверяла мужу. Ей казалось, что он всецело стоит на страже ее коммерческих интересов. Ведь, по легенде, именно Гонецкий был инициатором постройки великолепного нового здания Сандуновских бань. Он решил, что надо завести в Москве неслыханные по роскоши и прибыльности бани, и заразил своей идеей Веру Ивановну. Говорили, что молодая пара совершила несколько дорогостоящих путешествий по Европе, чтоб изучить постановку банного дела в разных странах[21].

Новое здание бань (а фактически делового центра с банями) возводилось в течение двух лет по проекту архитектора Бориса Фрейденберга и было открыто в мае 1896 года. Сандуновский комплекс включал восемь строений (девятое – гараж для автомобилей клиентов – появилось в 1910 году). Недвижимость была застрахована в Первом российском страховом обществе на сумму 1 215 000 рублей[22] Так, Вера Ивановна успешно инвестировала свои капиталы в полную перестройку по новейшим строительным технологиям комплекса бань и торгового пассажа, сделав эти помещения лучшими в городе и привлекательными для арендаторов.

Один корпус был жилым – с роскошными магазинами (велосипеды, нотный Юргенсона, обувь, мебель, металлические венки) внизу и с дорогими пятикомнатными «барскими» квартирами наверху. Самую дорогую квартиру в 11 комнат и платой 5 тыс. рублей в год после развода заняла сама Вера Ивановна. Остальные семь зданий относились к хозяйству бань.

В одном корпусе помещались мужские и женские бани по 6 копеек (на 300 и 125 человек), по 12 копеек (на 140 и 110 человек) и мужские бани по 50 копеек (на 100 человек). В другом – «нумерные» бани. Каждый из 24 «нумеров» представлял трехкомнатный блок с собственной парной, ванной, душем. Здесь цена посещения была от 40 коп. до 5 рублей Невесты из богатых семей ходили сюда перед свадебной церемонией, и говорили, что поливали их «на счастье» из серебряных шаек. В Сандунах имелись два бассейна – один к 50-копеечным (6 на 12 м), другой к простонародным баням. Еще в трех домах размещались технические службы – собственная электростанция, водораспределитель на новейшем оборудовании, кладовые и ремонтные мастерские.

Отделка бань выполнялась с особой тщательностью и из наилучших материалов: итальянского и норвежского мрамора, плитки и кафеля из Англии, Германии и Швейцарии. Стена бассейна 50-копеечного отделения была украшена мозаичным панно с видом Флоренции, по заказу Гонецких изготовленным в знаменитой петербургской мастерской Фроловых.

Обманутая Вера Ивановна поняла, что ее супружеские дары оказались напрасны. Имущество надо было срочно спасать. Обратившись к знаменитому московскому адвокату Федору Никифоровичу Плевако, она по его совету написала прошение императору Николаю II с просьбой оказать покровительство по имущественным делам. Она выставила претензию к Гонецкому на 2 млн. 700 тыс. рублей и ходатайствовала, чтоб на самом высоком уровне было принято решение о недействительности безденежной купчей и дарственной и возврате ей имущества.

Основанием для ходатайства адвокаты Веры Ивановны во главе с Плевако выставили «нанесение оскорбления ее супружескому праву»[23], поскольку эта формула могла служить основанием для применения нормы гражданского права, предусматривавшей «возвращение дара в случае явного непочтения со стороны одаренного». Статья 974 Законов Гражданских гласила: «Дар, принятый тем, кому он назначен, к дарителю не возвращается; но если принявший дар учинит покушение на жизнь дарителя, причинит ему побои или угрозы, или вообще окажет ему явное непочтение, то даритель имеет право требовать возвращения подаренного»[24]. Измену мужа можно было расценить как «причинение безчестия», что служило юридическим основанием возвращения дара.

Дело передали на экспертизу в Министерство юстиции, но глава этого ведомства не поддержал просьбу оскорбленной жены, отметив, что «не усматривает оснований к рассмотрению дела в исключительном порядке, так как ходатайство Гонецкой должно подлежать всестороннему рассмотрению судебных мест, если муж просительницы действительно будет объявлен несостоятельным должником и если кредиторы предъявят права свои к имуществу, переданному мужем жене по дарственным записям, – чего, однако, до сих пор не последовало»[25].

Спасение имущества осложнилось, но Фирсанова-Гонецкая не сидела, сложа руки. Она дошла до московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича (дяди императора Николая II). Сергей Александрович от своего имени написал письмо министру внутренних дел Сипягину в Петербург. Делу еще раз был дан ход.

Вскоре последовал развод. В процессе скандально громкого расставания Фирсанова получила назад свои бани, а также пассаж «Петровские линии» (годовой доход с которого в период 1906-1913 годов составлял от 107 до 152 тыс. рублей[26]), вернув и девичью фамилию. Формально Гонецкий вернул имущество добровольно. Однако по слухам размер отступного и в этом случае был стандартным – один миллион рублей. После развода Гонецкий уехал в Южную Африку на англо-бурскую войну.

Рассмотрим доходы с Сандуновского комплекса. С 1901 по 1913 годы они выросли со 109 250 рублей до 112 385 рублей в год. Из этой суммы примерно 60% шло с банного заведения, а 40% со сдачи торговых площадей и квартир в трехэтажном доме с фасадом по Неглинному проезду.

Вернемся ненадолго в XXI век. В наше время банное дело, побывав в состоянии упадка в 1990-х, кажется, набирает новые силы. Из 55 заведений, имевшихся в Москве в 1989 году, сейчас осталось 30 общественных. Но возникло немало – почти три сотни – новых небольших заведений: и русских бань и саун. В самых дешевых саунах цена одного часа начинается от 400 рублей. В лучших Сандуновских – от 1100 рублей (для женщин) и от 2000 до 8000 рублей для мужчин (дороже за отдельный номер). Причем, Сандуны работают круглосуточно! Надо надеяться, что этот сегмент коммерческой недвижимости будет жить и укрепляться, ведь любовь к бане, как ни крути, неистребимо вошла в нашу кровь в течение последней тысячи лет.

Наученная горьким опытом Вера Фирсанова больше не вышла замуж. Благодаря доходам от недвижимости капиталы ее продолжали округляться. В зрелом возрасте она имела репутацию меценатки и меломанки, приятельствовала с Шаляпиным. После развода она занялась благоустройством принадлежавших ей усадеб, располагавшихся в районе Петербургского тракта – между Сходней и Крюковом и стоивших свыше 195 тыс. рублей.[27] Фирсанова не только возвела на свои деньги платформу Фирсановская на 31 версте Николаевской железной дороги, но также в 1914 году к столетию М.Ю. Лермонтова установила в своем имении Середниково памятник поэту (в память о том, что здесь Лермонтов жил у родственников Столыпиных летом 1829-1832 годов).

О том, как сложилась судьба Веры Ивановны Фирсановой после революции 1917 года, существуют только легенды. Лишившаяся всех своих богатств, она, по слухам, жила в комнате коммунальной квартиры на Арбате. Связи в театральном мире и помощь Шаляпина помогли ей вырваться в Париж, куда она уехала в середине 1920-х годов под видом костюмерши во время гастролей советских артистов во Франции. Здесь ее следы затерялись, и можно только догадываться, как прошли последние дни этой легендарной московской богачки.

 



[1] Здесь и далее приведены данные из изд.: Бломквист Е.Э. Крестьянские постройки русских, украинцев и белорусов // Восточнославянский этнографический сборник. Т.31. М., 1956. С.63, 64, 92, 96, 337-347.

[2] Флетчер Дж. О государстве Русском // Проезжая по Московии / Под ред. Н.М. Рогожина. М., 1991. С.28, 134.

[3] Андроссов В. Статистическая записка о Москве. М., 1832. С.97.

[4] Гурьянов И. Изъяснение к плану города Москвы, изданному 1825 года; с показанием всех храмов, казенных и общественных зданий, улиц, переулков, рынков и площадей; с сокращенным обозрением сего города по части статистической, а равным образом с означением времени и места всех ежегодных Крестных ходов и общественных гуляньев. М., 1825.С.59.

[5] Цит. по изд.: Сытин П.В. История планировки и застройки Москвы. Материалы и исследования. М., 1972. Т.III. Пожар Москвы в 1812 году и строительство города в течение 50 лет. 1812-1862. С.297.

[6] Здесь и далее приведены сведения из изданий: «Вся Москва» на 1903 год; Свод результатов общей оценки недвижимых имуществ в Москве 1900-01 гг. М., 1901.

[7] Список членов Московского городского общества взаимного от огня страхования (составлен на 1 января 1900 года). М., 1900. С.41.

[8] Справочная книга о лицах, получивших купеческие свидетельства по г.Москве на 1895 г. М., 1895. С.74.

[9] Московский листок. 1893. 19 декабря.

[10] Справочная книга о лицах, получивших купеческие свидетельства по г.Москве на 1895 г. С.168.

[11] ЦИАМ. Ф.131. Оп.2. Д.547. Л.60-62.

[12] См.: Двадцатипятилетие дома призрения бедных в Москве мануфактур-советника Герасима Ивановича Хлудова. М., 1916.

[13] Волошина М. Зеленая змея. История одной жизни. М., 1993. С.61-62.

[14] Щукин П.И. Воспоминания. Из истории меценатства в России. М., 1997. С.11-12.

[15] Там же. С.12.

[16] См.: Адрес-календарь города Москвы, изданный по официальным сведениям на 1874 год. М., 1874.

[17] Варенцов Н.А. Слышанное. Виденное. Передуманное. Пережитое. С.535.

[18] Там же. С.536.

[19] Тютрюмов И.М. Законы гражданские. (Свод законов, т.Х, ч.I, изд. 1900 г.) с разъяснениями Правительствующего сената и с комментариями русских юристов, извлеченными из научных трудов по гражданскому праву. Т.I. СПб., 1905. С.7.

[20] ЦИАМ. Ф.16. Оп. 89. Д.67. Л.2.

[21] Гиляровский Вл. Москва и москвичи. М., 1983. С.259-260.

[22] Здесь и далее: ЦИАМ, ф. 179. Оп.62. Д.16146. Об оценке владения В.И. Фирсановой по Неглинному проезду, Сандуновскому и Звонарскому переулкам. 1900-1913 гг. Л.1-22об.

[23] ЦИАМ. Ф.16. Оп.89. Д.67. Дело Секретного отделения по ходатайству жены поручика Веры Гонецкой об оказании ей покровительства по имущественному ее делу. Л.2об.

[24] Тютрюмов И.М. Законы гражданские (Свод законов, т.Х, ч.I, изд. 1900 г.) с разъяснениями Правительствующего сената и с комментариями русских юристов. С.433.

[25] ЦИАМ. Ф.16 Оп.89. Д.67. Л.3.

[26] ЦИАМ. Ф.179. Оп.62. Д.16233 Дело об оценке владения В.И. Фирсановой по Петровке и Неглинному проезду, дом 10/13. Л. 2-4.

[27] Памятная книжка Московской губернии на 1899 год. С.493, 497; Справочная книжка Московской губернии (описание уездов). М., 1890. С.32-33.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой