Галина Ульянова

персональный сайт

Ulianova2

Когда восемь лет назад основатель Издательского дома «Коммерсантъ» Владимир Яковлев предложил идею Российского фонда помощи, он утверждал: пиар на благотворительности в России не пройдет. Страна православная, и добро у нас будут творить анонимно. Он оказался прав. И не прав. Действительно, все эти годы абсолютное большинство наших читателей, помогающих согражданам, попавшим в беду, категорически против даже публикации своих имен. Между тем, историк Галина Ульянова утверждает: 100 лет назад 80% пожертвований в нашей стране делались как раз ради престижа. То есть, говоря языком современным, пиара: благотворительность являлась имиджевой составляющей бизнеса.

Кандидат исторических наук Галина Ульянова является ведущим отечественным специалистом в области изучения истории российской благотворительности. Занимается широкой проблематикой, включая вопросы истории предпринимательства и промышленного развития, местного самоуправления, социальной истории. Автор более 150 научных и научно-популярных работ, опубликованных в России, Германии, США и Финляндии. Наиболее известна ее монография «Благотворительность московских предпринимателей. 1860-1914». Лауреат премии митрополита Макария.

— В прессе сейчас появляются статьи, пафос которых сводится к такой вот простой мысли: бизнес сегодня бесстыдно корыстен во всем, включая свою филантропию. Иное дело российская благотворительность до 17-го года. Будучи предприимчивыми, наши предприниматели оставались благочестивыми, анонимно жертвуя миллионы на развитие социальной сферы.

— Меня тоже многие годы занимает этот вопрос. Я не знаю, откуда это взялось. Но утверждение об анонимности дореволюционных филантропов — заблуждение, причем на удивленье очень стойкое. Я занимаюсь этой темой в русле экономической истории, и выводы основаны на экономическом анализе благотворительности. Я утверждаю: до 80% пожертвований за 50 лет перед 1917 годом были деньгами престижа. Эти пожертвования были корыстными? А что в том плохого? Они были подконтрольны и шли на благое дело. И лишь до 20% проходили по отчетам под грифом: «от неизвестного».

К началу 20 века в России насчитывалось 11 тысяч благотворительных заведений и обществ. К заведениям относились богадельни и приюты, школы и больницы. Часть принадлежала городам, другая, и немалая, частным лицам. До половины всех школ и больниц у нас создавалось и содержалось на благотворительные взносы. Пожертвования вносились на счета юридическим лицам. Это были различные ведомства, по которым проходили богоугодные заведения. Но были и совершенно анонимные взносы. Как правило, они делались в монастыри.

Вообще в России было не более 10 % заведений, созданных благотворителями в свою честь. Да и те лишь по духовному завещанию, то есть только после смерти заведение получало имя дарителя. Именные учреждения открывались в честь родителей, и детей, безвременно ушедших. Увековечивалось имя дорогого человека, это приветствовалось. Понимаете, люди раз в неделю ходили к исповеди. Тщеславие считалось большим грехом, а поступки должны были корреспондироваться с моралью общества. В 1877 году появилось Положение комитета министров «Относительно порядка присвоения особых наименований всякого рода учреждениям благотворительным и общеполезным». Этот документ официально закрепил право присваивать стипендиям, больничным кроватям и целым заведениям присваивать личные имена филантропов «в случае выраженного на то желания жертвователя». Повторяю, к этому времени в народе уже де-факто прижились названия типа Морозовская богадельня или Карповская школа. При этом в Морозовской богадельне вполне могла быть Бугаевская палата, что означало: содержится купцом Бугаевым. Это шло даже не от стремления к правильному имиджу, как сказали бы сейчас. Просто когда появились первые богадельни и приюты, их как-то надо было назвать при регистрации.

— Так в чем же была корысть, если известно, что в начале 19 века, при Александре I был принят закон «О непринятии от порочных людей пожертвований и ненаграждении их за оные»?

— Были и специальные указы, запрещающие госнаграды и чины за благотворительность. И тем не менее. О вручении орденов за филантропию мне ничего не известно. А вот чины вполне можно было получить. Господствующая идеология требовала: жертвователь не должен искать награды за свои дары. Но купцы относились к непривилегированному сословию и вплоть до 1861 года, как крестьяне, они могли быть подвергнуты порке. Страшила не боль, а позор. Понимаете, уже богач-миллионщик, а его могли заголить и — розгами по спине. Поэтому естественно желание купцов получить общественный иммунитет, повысить социальный статус. Орден, считалось, это уже какой-то иммунитет. И пробивались к нему кто напролом, кто лестью или взяткой.

И в благотворительности находили лазейки. Скажем, даешь деньги на некое учреждение и становишься его попечителем. А уж попечитель мог быть включен в систему чинопроизводства. С восьмого чина человек мог рассчитывать даже на дворянство. И вот ты, купец, пять лет в одном чине, потом дал еще 100 тысяч — получил новый чин. Разумеется, никакой зарплаты по этим чинам не полагалось. Зато было право носить мундир чиновника канцелярии и бывать в свете. Кстати, немецкий барон Кноп, в доме которого в Колпачном переулке сейчас один из офисов ЮКОСа, получил генеральский чин, построив больницу в Москве. С чинами человек получал право на вход в тусовку несколькими ступенями выше, чем на роду написано. Иерархия русского общества была строгой, только верхние четыре класса считались солью земли. Высокий чин помимо престижа давал новые связи и возможности для развития дела. Так благотворительность открывала нужные двери и поднимала вес купца в обществе. А законодательство способствовало укреплению престижа благотворителей. 
— Есть точка зрения, будто до 17-го года наши филантропы вкладывались «неправильно»: пожертвованные деньги лишь проедались, а не способствовали социальному развитию общества, как это происходило на Западе.

— Я слышала этот бред. Люди просто не знают. Я бы не стала противопоставлять, но коль скоро есть вопрос… Да, российская благотворительность отличалась от западной. Например, меньшими объемами и большим влиянием на национальную модернизацию, если говорить о вкладе в развитие социальной сферы. Для нашей бедной страны с очень бедным населением, с низкими жизненными стандартами влияние благотворительности было более значительным, чем на Западе. При этом объемы пожертвований ежегодно росли в геометрической прогрессии. Это становилось народным движением. Просто у нас позже началось. Хотя, знаете, в Вологде в 1789 году был учрежден первый в России городской народный банк. Капитал собрали по подписке для взаимного кредита. Можно было взять ссуду на открытие своего дела. Жители именно сюда несли пожертвования. И проценты за кредит потом использовались на поддержку благотворительных заведений. Но я сама слышала лекцию, где рассказывали, что первый в мире городской общественный фонд возник в Америке в конце 19 века. Я только ахнула. Так мы еще знаем свою историю.

ЛЕВ АМБИНДЕР, руководитель Российского фонда помощи
ГАЛИНА УЛЬЯНОВА, старший научный сотрудник Института российской истории РАН

Комментарии  

 
0 #1 Галина Ульянова 15.03.2011 18:23
Это интервью дано газете "Коммерсант" 25 июня 2004 года.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой