Галина Ульянова

персональный сайт

italyjune50Жилище в России: век ХХ. Архитектура и социальная история.

Москва: издательство «Три квадрата», 2002. 191 c. Отв. ред. Уильям К. Брумфилд и Блэр Рубл.

(William C. Brumfield, Blaire A. Ruble (Eds), Russian Housing in the Modern Age. Design and Social History. Woodrow Wilson Center Press & Cambridge University Press, 1993. 322 pp.)

Рецензия опубликована в журнале «Вестник Института Кеннана в России». Вып.1. М., 2002. С.104-108. При цитировании ссылка на издание и упоминание фамилии автора обязательны.

Когда в 1993 г. первое издание этой книги появилось на английском языке, то интерес специалистов к проблеме был очевиден. «Квартирный вопрос» – один из животрепещущих пунктов жизни в России стал тем исследовательским зеркалом, в котором отражалась вся мозаика вопросов социального дискурса. И, видимо, не случайно, именно этот объемистый том открыл новое направление в деятельности Института Кеннана в России – перевод и издание наиболее интересных научных трудов параллельно на английском и русском языках.

         Книга, представляющая собой междисциплинарное исследование, посвящена процессу взаимовлияния архитектуры и общественной жизни. Основную проблему авторы заявляют так: каким образом в архитектурной организации городского (или деревенского) пространства, или в организации пространства отдельных жилищ отражались парадигмы социального развития российского общества.

         

В книге показано, как происходила эта эволюция – от возведения технологически современных доходных домов в начале ХХ в., через постепенное обезличивание жилого пространства в советский период (когда, по словам одного из авторов, Стивена Коткина, «большевикам удалось превратить жилье из товара в социальное право»), и вплоть до «начала возврата к домашнему очагу»

          В монографии девять разделов, охватывающих более чем столетний хронологический период (от 1880-х до 1990-х гг.), причем три первых по порядку статьи посвящены дооктябрьской истории, а остальные – советской и постсоветской.

 

          В разделе Роберта Эдельмана «Каждый имеет право на жилище. Организация жилого пространства в русском крестьянском доме, 1880-1930 годы» показано, что изба как тип жилища, существующий с IX в., оказалась невосприимчивой к переменам, происходившим в другом, урбанистическом, пространстве между 1880 и 1930 гг. Автор рассматривает семиотику избы – вначале это было целостное пространство, символизирующее нефрагментированный образ жизни крестьянской большой семьи, и лишь в ХХ в. перемены в разделении труда внутри семьи привели к разделению этого целостного пространства. Тем не менее, и до 1930-х гг. менее половины крестьянских домов были поделены на комнаты, что стало материальным выражением распада традиционного крестьянского уклада. Здесь весьма интересна статистика, показывающая, всплеск деревенского строительства в первое десятилетие советской власти – в 1918-1928 гг. ежегодно в среднем строилось 472 тыс. домов. Автор справедливо пишет: «Крестьянский дом – это не придуманный рассказ «очевидца», а живой «голос» самого крестьянина» (с.7.).

 

         Вторая и третья главы, написанные Уильямом Брумфилдом, посвящены городскому жилищу примерно в тот же период. Красноречивы их названия – «Новое в планировании русского жилья. 1895-1917 годы» и «Строительство: комфорт и прибыль. Новый многоквартирный дом». В начале своего рассказа Брумфилд не случайно обращается к Достоевскому, для которого «доходный дом был и местом отчаяния, и прибежищем от враждебной городской среды, а также лучом света, освещавшим вековую мистическую пьесу под название «Распад семьи» (с.35). Однако Брумфилд рассматривает не только архитектурно самобытную историю доходных домов Москвы и Петербурга, и их нацеленность на рубеже XIX-XX вв. на стиль жизни и высокие доходы российской элиты, главным образом, предпринимательской. В поле его зрения также – великолепные особняки в стиле модерн в Петербурге и Москве, созданный выдающимися зодчими Шехтелем, Фоминым, Жолтовским и их современниками. Эта эра определялась высочайшими эстетическими ценностями, но, увы, одновременной неспособностью создать массовое жилье для среднего класса. Экономическая основа элитного жилищного строительства была подорвана хаосом первой мировой войны и последующими катаклизмами. С большим мастерством Брумфилд анализирует функциональные, технологические и художественные принципы, воплотившиеся в строительстве доходных домов и особняков, которые и сейчас являются украшением обеих столиц.

          Автор четвертой главы Милка Близнакова посвятила свое исследование «советскому жилищному строительству в годы эксперимента» (1918-1933 годы). Показано, что опыт грандиозного жилищного строительства реализовал «нацеленность советского режима на решение социальных задач и проведение масштабных преобразований» (с.53). Вначале заселение уже существовавших роскошных апартаментов простым людом породило среди населения «завышенные ожидания», которые конечно не могли реализоваться в дешевом массовом типе жилища, ставшим основным на последующие десятилетия. В дальнейшем эти ожидания стали заземленными, и люди мечтали просто об отдельном и относительно комфортном жилье «с удобствами» в современных домах, появление которых стало возможным стальным и бетонным конструкциям (были разработаны «пять типов жилых секций в нескольких вариантах для изготовления заводским способом и быстрой сборки в различных частях России», с.65). Тем не менее, двадцатые годы также ознаменовались попыткой построить «города-сады» (их прототипом стали английские «города-сады») и «дома-сады», что, несомненно стало неким символом социального эксперимента. Текст сопровождается многочисленными эскизами и аксонометрическими планами этих новых типов жилья. Плодотворным стал выход автора за пределы столичной топографии – в Иваново-Вознесенске, Баку и Нижнем Новгороде также были реализованы новаторские архитектурные проекты А. Иваницкого, В. Веснина и др. Интересен вопрос об архитектурных конкурсах – большинство победивших проектов были слишком фантастическими для имевшегося экономического уровня. И даже если такие проекты осуществлялись, то очень скоро общественный характер рекреационных зон сводился на «нет» тем, что жильцы не стремились обобществлять свою частную жизнь, и семейные ценности возобладали над общественными устройством – готовка еды, стирка белья и т.д. – переносились в пределы приватных «отсеков» из общественных кухонь и прачечных.

          В главе одного из интереснейших современных авторов Владимира Паперного «Мужчины, женщины и жилое пространство» рассмотрены «две модели взаимодействия человека и окружающего его жизненного пространства, противостояние которых обозначилось в советской культуре в 20-е, а затем в 30-е и 50-е годы» (с.90). Автор использует собственный (получивший затем признание и распространение) концепт «культура один – культура два», согласно которому смена архитектурных приоритетов резко разделила эпохи 1917-1932 и 1932-1954 гг. На первом временном отрезке господствовали «неустойчивость, устремленность в будущее, движение, ориентация на перемены, всеобщее равенство и коллективизм», на втором – «стабильность, основательность, неподвижность, прочность, иерархия и индивидуализм» (там же). Иерархия пространств соответствовала иерархии людей. Дихотомия странничества и оседлости реализовалась в новом строительстве, в стремлении сначала к коллективному, а потом, напротив, к индивидуальному быту.

          Являясь междисциплинарным исследованием, книга в различных своих частях показывает то эстетические приметы времени, то социоэкономические механизмы, скрытые под фасадами и крышами.

          Раздел Стивена Коткина назван «Жилище и субъективный характер его распределения в сталинскую эпоху. На примере исследования, проведенного в Магнитогорске». Автор рассматривает ситуацию, при которой «большее количество людей могло быть расселено на меньшей площади и, более того, в каждом отдельно взятом доме можно было обойтись без предоставления всех удобств каждой семье». «Структура дома должна была отвечать, прежде всего, принципу экономии ресурсов, (...) целям движения к новой – «коммунальной» модели жизни» (с.104). И тогда «понятие жилплощади» стало «могучим орудием в руках чиновников». Жилищная программа, принятая советским государством в тридцатые годы приобрела новое качественное измерение по особенностям нового социально-политического заказа. «Процесс распределения жилья оказался в центре общественной жизни и стал поводом для выяснения отношений между личностью и государством» (с.105). В 1930-х гг. жилплощадь стала для власти привлекательным предметом для манипуляций, и в этом контексте введение прописки с 1933 г. давало всеохватный, если не повсеместный, контроль над человеком. В период возведения Магнитогорска  из 200 тыс. чел. населения четверть жила в землянках, а подавляющая часть остальных в бараках. И во всех местах общественного проживания существовали товарищеские суды. Общие кухни, ванные и туалеты, в конечном счете, делали жизнь каждого открытой взорам соседей, приводили к соглядатайству и внутренней агрессии, которая рано или поздно выплескивалась наружу. Эта модель человеческого сосуществования была безжалостной и обусловливала контроль властей над поведением и политическими взглядами людей. Коткин строит свое исследование на неиспользуемых прежде историками материалах локальной статистики и архивных материалах Архивов народного хозяйства и Челябинской области, используемых весьма корректно, и в результате своего исследования создает описание той модели взаимоотношений государства и людей как субъектов жилищного права, которая была распространена повсеместно в сталинское время.

          Тема модели социальных отношений через призму решения жилищного вопроса продолжена в разделе Джудит Пэллот. Дж. Пэллот, в отличие от С. Коткина рассматривает ее на материале сельской России. В разделе «Жизнь в советской деревне» показано, что «развертывание сельского жилищного строительства (...) зависело от того, насколько успешно развивался сельскохозяйственный сектор, от уровня инвестиций, а также от того, каков был «вес» сельскохозяйственной отрасли в контексте общеэкономического планирования» (с.127). По мнению автора, «за шестьдесят лет, последовавших за коллективизацией, советское руководство нередко предавало забвению сельскохозяйственный сектор, что привело к плачевному состоянию деревни, низкому уровню благоустройства и внушительному разрыву в уровне жизни между городом и деревней» (там же). Пэллот рассматривает проблему в рамках широкого хронологического отрезка от 1930-х до 1980-х гг. включительно и утверждает, что главная проблема – «удержание рабочих рук» в сельскохозяйственном секторе – обусловливала новые архитектурные формы в сельском строительстве, а именно, возведение многоквартирных домов. Это была одна из важнейших черт так называемой «социалистической реконструкции деревни». Автор оперирует интереснейшими статистическими данными о резком сокращении численности населения на селе, откуда переселились в города 24,5 млн. чел. в 1927-1938 гг., и еще 36 млн. чел. в 1939-1958 гг. Отток населения был необратимым, и все предлагаемые меры были утопическими. Тем не менее, при Н.С. Хрущеве, выдвинувшем идею агрогородов с населением в 10 тыс. чел., была фактически узаконена точка зрения, что советская деревня должна быть похожа на город (с.130). Частное домовладение подпитки почти не имело, и это стало одной из причин «умирания» деревень – и даже несмотря на то, что в годы послевоенного восстановления (1944-1956) крестьянами на собственные средства было построено 5,6 млн. новых домов, в 1930-40-х гг. исчезла с лица земли каждая четвертая российская деревня (с.135-136).

          Глава Блэра Рубла имеет красноречивое название «От «хрущоб» к коробкам». В ней прослежены тенденции, господствовавшие в создании городского жилища в период 1950-х – 1980-х гг. Написанная живым и образным языком работа дает обильную статистику распределения населения по разным типам жилья в указанный период. Рубл с юмором начинает свою статью с описания инсталляции художника Ильи Кабакова, выставленной на выставке в Вашингтоне в 1990 г., где Кабаков «в ироническом ключе воспроизвел московскую коммуналку». Б. Рубл пишет, что «юмор Кабакова, судя по всему, был мало понятен розовощеким американцам. (...) Русские же видели в композиции точное изображение их жизни. Реакция американцев лишний раз убедила русских путешественников в том, что жилищные проблемы России конца XX века остаются странным и загадочным феноменом, непостижимым для чужеземцев» (с.139). Автор досконально рассматривает жилищную политику государства и выделяет доминирующие типы, как-то: «коммуналки» и элитные квартиры в сталинских домах, хрущевские пятиэтажки, панельные дома 1970-1980-х гг. Он пишет, что идеи скоростного индустриального строительства жилья стали определяющими при выборе архитектурных решений. Жилищная проблема казалось бы успешно решалась, но за счет разрушительного влияния домов-«коробок» на городской ландшафт (с.144). Интересно рассмотрение вопроса о попытках определить оптимальный размер жизненного пространства для одного человека – санитарные нормы постепенно снижались, и человека загоняли в крохотные комнаты. В критическом отношении к советской жилищной политике были единодушны как социологи, которые считали, что «бессмысленно принуждать все советские семьи жить в одинаковых стандартных домах», так и архитекторы, сомневавшиеся в эстетической достоинствах крупнопанельных домов. Но ситуация продолжала развиваться в своем русле, и даже мебельные фабрики постепенно начали производить мебель меньших размеров, соответствовавшую размерам малогабаритного жилья (с.147). В завершение, Рубл интересно рассуждает о перспективах создания мобильного рынка жилья в современной России – именно социально-психологическая мотивация может в корне изменить ситуацию в сфере жилищного строительства и правовых отношений в этой сфере, потому что последние инициативы по созданию пригородных домов  «свидетельствуют о страстном желании людей вести независимую частную жизнь, и это движение постепенно набирает силу в посткоммунистической России» (с.156).

        Последняя глава книги «Уют – не-герой» принадлежит перу одного из инициаторов русского издания книги Александра Высоковского. Он пишет, что тема домашнего очага, домашнего уюта не была в советской России «возвышающей душу, яркой и самобытной»: «уют сегодня – «не герой», не властитель душ, и даже не предмет первой необходимости» (с.162). Подобно другим феноменам понятие домашнего уюта развивается в соответствии с культурными моделями, использующими местные традиции и ценности. Высоковский сделал основным субъектом своего исследования «простого потребителя, горожанина со скромным достатком и социальным весом, подчиняющегося основным стереотипам советского образа жизни», и, следовательно, целью исследования было поставлено выяснение «каким образом основное большинство общества устраивает свой быт». Рассмотрены различные аспекты проблемы собственности на жилье, показан кризис городского, обезличенного жилья в 1980-е гг., и напротив, стремление к обретению индивидуального жилого пространства в загородном жилище – на дачах. Автор много и охотно оперирует интереснейшими статистическими данными, приведем здесь, к примеру, цифры о количестве жилого пространства на одного человека в России и других странах: в 1993 г. в России приходилось в среднем 15,3 кв.м. на человека, в то время как в странах Восточной Европы – от 18 до 26 кв.м. на чел., Западной Европы – 28-35 кв. м. на чел., США – 51 кв. м. на чел. (с.166-167). В таких условиях дефицита жизненного пространства, городская среда формировала заниженный образ уюта. Весьма информативная статья, написанная в начале 1990-х гг., заканчивалась словами надежды на то, что в недалеком будущем «только вместе с обществом будет подниматься из руин среда обитания человека, будет формироваться гуманный разнообразный и насыщенный жизненный мир».

          Александру Высоковскому также принадлежит послесловие к изданию книги на русском языке, озаглавленное «Возвращение уюта». За 9 лет, прошедшие со времени выхода американского издания, жизнь в России кардинально изменилась. Высоковский с позиций сегодняшнего дня смотрит на оценки и прогнозы, сделанные прежде, и констатирует достаточно оптимистически, что «первое и самое главное, что произошло в результате почти бескровной революции 1991 года – это появление полновластного собственника и возврат, после восьмидесяти лет забвения, института недвижимости» (с.185). Появился полноценный хозяин, как и полноценный рынок недвижимости. Однако изменения в жилой среде идут не такими быстрыми темпами, по большей части она еще остается удручающей. Тем не менее, автор, приводя рад аргументов в пользу позитивности происходящего, заканчивает свое эссе-послесловие на радостной ноте: «В начале третьего тысячелетия уют вернулся в дома россиян» (с.187).

          Действительно, тот факт, что издание книги свершилось, свидетельствует, прежде всего, о том, что научная задача проекта была поставлена верно и дальновидно. Книга за десять лет не утратила своего значения – напротив, она ясным и высокопрофессиональным языком говорит о том, что сегодня привлекает еще больший интерес, чем прежде.

          Добавим в заключение, что одно из неоспоримых достоинств книги в том, что она прекрасно иллюстрирована и содержит восемь десятков чудесных фотографий.

Комментарии  

 
0 #4 Галина Ульянова 27.03.2013 14:32
Цитирую Анна:
Уважаемая Галина Николаевна!
Простите, пожалуйста, и меня, что не сразу ответила на Ваше сообщение (не нашла его в почте).
Действительно, интерес к повседневной жизни русского крестьянства в дореволюционный период у меня не случаен: кандидатская была посвящена отношению крестьян к своим домам, реконструируемо му по крестьянским прошениям в органы власти. Если Вам интересно, могу прислать ее текст.
Очень польщена Вашим вниманием ко мне и была бы признательна Вам за совет, что мне делать дальше, и методологическу ю помощь... Н. А. Проскурякова, моя научная руководительниц а, скончалась... Я наткнулась в ЦИАМе на огромное количество документов, свидетельствующ их о стремительном духовном раскрепощении крестьянства в пореформенное время, - именно на их прошения в органы власти в связи с оскорблениями их чести. Но предварительные выводы пока очень сырые. Если Вам интересно, могу написать более подробно.
С уважением к Вам, Вашим книгам и статьям, А. Кубрик.

Здравствуйте, Анна!
Спасибо Вам за письмо. Ранний уход Натальи Ардалионовны Проскуряковой - прекрасного историка и педагога, конечно был большой потерей для всего сообщества.
Я была бы рада, если бы Вы прислали мне свою книгу. Надеюсь, что Вам известна работа Джейн Бербанк, которая начинала эту тему 15 лет назад. Я думаю, что Вам надо приложить усилия и издать Вашу диссертацию в виде книги, конечно, доработав ее, если нужно. Тем более, если там использовано много архивных документов. Со мной можно переписываться по адресу, который Вы найдете на сайте ИРИ РАН.
Всего доброго, успехов,
Галина Николаевна
Цитировать
 
 
0 #3 Анна 26.02.2013 16:03
Уважаемая Галина Николаевна!
Простите, пожалуйста, и меня, что не сразу ответила на Ваше сообщение (не нашла его в почте).
Действительно, интерес к повседневной жизни русского крестьянства в дореволюционный период у меня не случаен: кандидатская была посвящена отношению крестьян к своим домам, реконструируемо му по крестьянским прошениям в органы власти. Если Вам интересно, могу прислать ее текст.
Очень польщена Вашим вниманием ко мне и была бы признательна Вам за совет, что мне делать дальше, и методологическу ю помощь... Н. А. Проскурякова, моя научная руководительниц а, скончалась... Я наткнулась в ЦИАМе на огромное количество документов, свидетельствующ их о стремительном духовном раскрепощении крестьянства в пореформенное время, - именно на их прошения в органы власти в связи с оскорблениями их чести. Но предварительные выводы пока очень сырые. Если Вам интересно, могу написать более подробно.
С уважением к Вам, Вашим книгам и статьям, А. Кубрик.
Цитировать
 
 
0 #2 Галина Ульянова 18.02.2013 15:28
Дорогая Анна,
простите за то, что отвечаю со столь большим запозданием на Вашу реплику, оставленную на моем сайте почти 11 месяцев назад (запоздание связано с поздней активацией опции связи с читателями, сайт продолжает усовершенствова ться, что-то я еще не освоила технически).
Во-первых, спасибо, что зашли на мой сайт и прочитали мою рецензию на книгу "Жилище в России".
Во-вторых, я согласна с Вами, что перевод не лучший, а местами совсем слабый (это было связано с тем, насколько знаю, что денег на оплату хорошего переводчика попросту не было). При том, что ряд серьезных ошибок переводчика был устранен после замечаний рецензентов, в числе которых была и я. Работу Бломквист очень люблю и высоко ценю, спасибо, что Вы ее упомянули. И вообще приятно, что такой, судя по всему, знающий специалист посетил мой сайт. Спасибо Вам. Галина Ульянова
Цитировать
 
 
+1 #1 Анна 25.03.2012 19:52
Книга плохо переведена. Например, знаменитая исследовательни ца, разработавшая стройную классификационн ую схему славянского жилища различных регионов, Е. Э. Бломквист, в статье Эдельмана названа - не поверите! - Блумквист, да еще с ошибками в инициалах.
Сама статья Эдельмана - это, извините, пересказ дореволюционных этнографических описаний. Ничего нового.
Замечательно, однако, что книга в принципе вышла, привлекла к себе внимание, что ее перевели на русский язык. А так - очень слабенько после серьезных работ той же Е. Э. Бломквист.
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой