Галина Ульянова

персональный сайт

При цитировании ссылка обязательна!Ulianova2

 

Опубликовано: Ульянова Г.Н. Российские немцы: историческая память как зеркало этнического идентитета // Россия и Германия в ХХ веке. Т.3. Оттепель, похолодание и управляемый диалог. Русские и немцы после 1945 года. М., 2010. С.954-973.

 

Галина Ульянова

 

Российские немцы: историческая память

как зеркало этнического идентитета

 

1. Проблема и методы исследования

 

Как известно, судьбы российских немцев в ХХ веке складывались трагически. В 1930-х гг. множество людей было подвержено преследованиям по разным причинам (например, принадлежность до 1917 г. к дворянству или другим социально привилегированным слоям, владение «значительной», на взгляд коммунистов, частной собственностью, религиозность и др.). Во время Второй мировой войны по указу 28 августа 1941 г., депортации подверглись более 1,5 млн. чел. И потому в судьбе каждой немецкой семьи и общины в целом очень сильна постоянная коммуникация с прошлым. Историческая память – один из важнейших элементов этнической самоидентификации, в зеркале исторической памяти отразились радость и горе, успехи и катастрофы. Одновременно, «память является важнейшим средством познания и социализации личности»[1].

 

 

Проблема динамики самоидентификации немцев на протяжении советского и постсоветского периода в нашем исследовании изучается в контексте бытования национальной социокультурной традиции в период 1920-х – 1990-х гг. с использованием историко-социологических методов (а именно, интервью с представителями немецких династий в качестве основного источника)[2]. При этом, национальная социокультурная традиция рассматривается как историко-культурный феномен[3] и один из определяющих факторов сохранения российских немцев как целостного этноса. Биографическая реконструкция отдельных судеб позволила выявить некоторые характеристики макросоциальной общности, какой являются «российские немцы» [4].

Полученная информация дала возможность восстановить структуру исторической памяти представителей немецкого населения России (и бывшего СССР), а также ряд деталей повседневной жизни, которые не могли быть артикулированы ранее, по причине страха, который был, на наш взгляд преодолен только в процессе десятилетней эпохи перестройки (1985-1995). В результате, с середины 1990-х гг. наряду с массовой эмиграцией немцев из России в ФРГ, наблюдается и другая тенденция – стремление отстоять свою самобытность, свою культуру.

Надо отметить, что сама структура анкеты, по которой производился опрос российских немцев[5], сформировалась в ходе встреч с собеседниками, и в результате были определены точки интереса, своеобразные «точки притяжения памяти» наших респондентов. Этими точками стали:

  1. 1.Поиск своих исторических корней: реконструкция генеалогии и истории семей
  2. 2.Репрессии и преследования. Воспоминания о многочисленных переездах с места на место – вынужденных и самостоятельных – как попытке ухода от репрессий. 1930-е -1970-е гг.
  3. 3.Трудармия и спецпоселения. Жизнь российских немцев в военный и послевоенный периоды. 1941-1955 гг.
  4. 4.Повседневная жизнь: осмысление бинарной оппозиции «мы-они» в семейной, профессиональной, аутокультурной среде; изменения во времени параметров – этнических стереотипов, этноцентризма, отношений к межгрупповым границам, уровня конфликтогенности
  5. 5.Бытовые детали этнического самоопределения: черты «немецкого характера», язык, еда, национальная одежда, праздники и т.д.

В соответствии с выявленной структурой и иерархией исторической памяти стало возможным описание исследуемого явления в виде отдельных блоков.

Исходя из материала, полученного в результате опросов чётко определились и хронологические границы описываемого периода – с 1920-х гг. до нашего времени.

Естественно, что наибольший интерес для нас представляли респонденты пожилого возраста – 60 лет и старше (то есть, родившиеся главным образом между I и II мировыми войнами), однако, для контраста и проверки некоторых рабочих гипотез (связанных главным образом с датировкой сдвигов в этнической самоидентификации) нами были привлечены и лица более молодого возраста (43, 42 и 34 года).

Следует отметить, что родоначальники династий, к которым принадлежат большинство наших респондентов, поселились в России, как правило в XVIII-начале XIX вв., то есть к настоящему времени мы имеем дело с представителями седьмого-восьмого поколений российских немцев.

 

2. Поиск своих исторических корней:

реконструкция генеалогии и истории семей

 

Беседы с респондентами выявили любопытную черту самоидентификации российских немцев, а именно, повышенный (по сравнению с другими этническими и социальными группами) интерес к генеалогии. Только менее трети интервьюируемых (30%) затруднились ответить на вопрос о времени появления предков в России. (Вот типичный ответ: «Кроме дедушек и бабушек, не знаю никого из предков (Альвина Г., 82 года). Удалось установить, что наиболее достоверной информацией располагают потомки колонистов, прибывших в Россию в 1764-1770 гг. в рамках колонизационных мероприятий, проводимых императрицей Екатериной Великой[6].

При этом обнаружилось, что (в отличие от ситуации до 1917 г.) в советский период и вплоть до конца 1980-х годов информация очень редко передавалась из поколения в поколение. Практически все респонденты фиксируют внимание на указанном разрыве в эстафете исторической памяти. «Отец мало рассказывал. Все немцы мало распространялись о своём прошлом» (Татьяна Р., 42 года). «У нас была фотография семьи – она исчезла, наверно мама спрятала ее или сожгла. Мой дядя исчез в 1920-х годах. Мама никогда не называла ни имён, ни фамилий. Две фотографии своих братьев мама сожгла, когда боялась обысков» (Эльза С., 69 лет).

Этот вынужденный разрыв стал специфическим адаптационным механизмом для выживания отдельных людей и народа в целом в период экспансии тоталитаризма.

О массовом уничтожении документов и семейных реликвий в 1920-х — 1930-х годах свидетельствовали многие из наших собеседников. «Отца не принимали в институт, потому что он был из дворянской семьи – немец, и знаю, что дед был уездным предводителем дворянства в Пензенской губернии. В семье была печатка с дворянским гербом, в 1922 г. выбросили печатку, боялись. А дед имел два европейских диплома о высшем образовании, учился во Франции агрономии. Когда его выслали в 1942 г., то он в своём имении пас коров. Вещи, семейные реликвии – ничего не осталось. Изымали при обысках, да и мы сами выбрасывали подчистую, ведь в семье было столько арестов и репрессий» (Марина Г., 58 лет). «Аттестат моего отца об окончании им в 1907 г. немецкого вуза (Королевской прусской лесной академии в Эберсвальде – Г.У.) сожгла тётя в 1938 г., когда папу арестовали. Был целый альбом фотографий – в войну всё пропало» (Ирина К., 76 лет).

В редких случаях документы всё-таки чудом сохранялись: «Бабушка ничего не хотела рассказывать о судьбе семьи. Всё отметала. И только старшему брату отца мы обязаны тем, что сохранились документы. Дядя был в этом смысле настоящий немец – педантичный, аккуратный» (Татьяна Л., 65 лет).

Кроме самоличного уничтожения семейных реликвий, совершенно была потеряна связь с прошлым у тех, кого выселяли с насиженных мест в течение нескольких часов. «Когда раскулачивали в 1929 г., осталось только то, что было на нас надето. Поехали к отцу в Саратов, куда он, спасаясь, уехал раньше. Заночевали по пути в одной деревне, там активисты (как правило, комсомольцы или другие коммунистически настроенные лица, проводившие раскулачивание – Г.У.) нас нагнали и всё немногое, что мы взяли с собой, отобрали» (Константин К., 80 лет).

Та же картина была в других семьях. «При высылке в 1941 г. из-под Одессы, где мы жили, в Сибирь, а потом дальше, в Казахстан, нам дали 3 часа на сборы. Фактически увели нас из дома, в чём мы были. У нас не осталось семейных предметов, кроме отцовского бритвенного прибора» (Владимир М., 53 года). «Отца – он работал лесничим в Овруче на Волыни – арестовали, когда он пришёл домой обедать. В 1937 г. его расстреляли как «агента польской разведки», Мы в течение 48 часов убежали через Киев в Калужскую область. Почти без вещей. Жили затаившись. Меня удочерила русская семья. Когда я повзрослела, то чтобы взяли на работу, меня записали в паспорте русской, а сестру-близнеца – украинкой. Только брат наш записан в паспорте немцем» (Светлана Г., 70 лет). «Когда вышел закон о депортации, надо было собраться в 24 часа. Скот весь пришлось оставить. Забрали только одну свинью и ту всю дорогу из Запорожья в Семипалатинск прятали от охранников. Вещи конфисковали. Всех поместили в грузовой вагон и отвезли в Казахстан» (Элеонора Я., 63 года).

Ещё безнадёжнее была ситуация у выселенных и попавших в места строгого заключения. «От родителей не осталось никаких фотографий. Из детства только одна моя фотография из детдома. Я помню колючую проволоку в лагере, потом установила, переписываясь с архивами, что мне тогда был 1 год и 1 месяц, когда меня с матерью забрали в лагерь» (Татьяна Ш., 58 лет).

Еще одной причиной утраты семейных вещей был очень низкий уровень жизни в советской России – фактически до 1970-х годов весьма скудное, бедное существование. «Осталось мало вещей – мы ездили по голодной России, и мама обменивала вещи – помню вышитые «ришелье» полотенца – на еду. Осталась швейная машинка «Зингер», фотографии и лютеранская Библия» (Эмилия К., 69 лет).

В очень редких случаях, и чаще всего благодаря житейской приспособленности представителей старших поколений какие-то вещи всё же удавалось сохранить. Хранителями вещей, как правило, в воспоминаниях респондентов выступали бабушки, понимавшие, что времена могут настать ещё тяжелее и надо припасти что-то на чёрный день, чтобы не умереть с голоду. «Бабушке было в войну 94 года. Она была главная. Мы её звали не по имени, а Grossmutter. Она по-русски не говорила, до войны жила в Саратове. Бабушка была красивая, высокого роста. Она была статная. Носила старинную юбку – шерстяной муар, широкую, и кофточку в обтяжку со стоячим воротником и манжетами с рюшками. Так она одевалась по воскресеньям. В 1933 году, когда был голод, мы с родителями уехали из Саратова жить на Кавказ в Хасавюрт и в Кисловодск. На Кавказе папа работал снабженцем, директором спортивного магазина, а мама шила и вязала. Мы, дети, мотали нитки. У бабушки был целый сундук с бобинами ниток. Она была богатая бабушка. Среди этих ниток были замотаны золотые и другие ценные вещи. Мы сдавали их в Торгсин, чтобы пропитаться. Один раз пришли с обыском. Бабушку раздели – искали у неё в волосах и на теле золото. Ничего не нашли» (Лидия Ц., 72 г.).

«Я видела уже в 60-х гг. у бабушки кованые сундуки, с которыми бабушкина семья ездила в Сибирь в ссылку. У бабушки были в сундуках особенные нарядные блузки и старинные сарафаны, которые мы с сестрой любили разглядывать» (Татьяна Р., 42 года). По свидетельству этнологов, у каждой взрослой немецкой женщины в доме был свой сундук, причём, «многие из которых при открывании и закрывании издавали музыкальные звуки»[7].

Республика немцев Поволжья, где компактно проживало более 20% немецкого населения СССР, созданная в 1918 г., была ликвидирована в конце августа 1941 г.[8], а ее жители депортированы и распылены в районах Сибири, Казахстана и Средней Азии. После 1956 г., несмотря на запрет поселиться в местах довоенного проживания, прежние жители Республики немцев Поволжья, выселенные с родных мест, предпринимали горькие попытки если не вернуться, то хотя бы навестить места, где жили в течение более полутора веков их предки. «До революции у отца была мельница в селе Брабандер на берегу Волги, в 40 км от Саратова. Мельница перешла к нему от бездетного мельника, у которого он был работником. Другая мельница была у деда. Мы с братом посетили эти места в 1964 г. и сфотографировали мельницы и наш дом. В другой раз ездили в Поволжье, на нашу Родину в 1997 г. Уже ничего не было из старых построек» (Константин К., 80 лет). «Мои дедушка и бабушка жили в Саратовской области, в селе Шталь Энгельсского кантона. Я ездил на Родину в 1997 году, но ничего не нашёл. После войны село было затоплено волжской плотиной» (Александр Л., 65 лет). «Бабушка, которая умерла в 1983 г., после Сибири вернулась в Саратов. Рассказывала нам, как они ходили на место села Ротгаммель, которое сначала переименовали в Памятное, а потом разрушили – бабушка ходила по холмикам, по разрушенным местам и плакала, хотя была очень волевая» (Татьяна Р., 42 года).

Так, на протяжении 40 лет после окончания войны скрываемая внутри горечь составляла одну из основополагающих черт национального самосознания советских немцев. Синдром незаслуженно понесенного наказания, негативная маркировка по национальному признаку, порождали чувство социального изгойства и ощущение запретности обращения к немецким аутокультурным ценностям.

Только с середины 1980-х гг. начали создаваться национальные клубы и общества в ранге общественных некоммерческих организаций, где «люди говорят по-немецки, вспоминают, как было при дедушках и бабушках». Люди постепенно осознавали, что прошлое немецкого этноса в России для них «было интересно с детства, но только в конце 1980-х годов появилась возможность что-то узнать, хотя ребенком я знал предков до дедушки» (Гуго В., 56 лет). В 1990-х годах национально-культурное движение продолжало набирать силу. «Я жил в Орле, и в 1994 г. мы собрали немецкое культурное общество, которое посещали 100 человек. Собирались мы 2-3 раза в неделю, читали Библию и стихи по-немецки, пели немецкие и русские песни. Создали католическо-лютеранский молельный дом. Сейчас силами общины в Орле строится кирха» (Александр Л., 65 лет).

До указанного хронологического рубежа (конец 1980-х – начало 1990-х гг.) интерес к родословию и истории семей носил фрагментарный характер. Только 4 из 27 респондентов делали попытки собрать сведения о своих династиях ранее, ещё в советский период истории. «Интересоваться своими предками начал после войны, когда появилась возможность искать высланных «в отдалённые районы Сибири и Средней Азии» родственников. Случайно среди переселенцев я встретил родственников. Из-за того, что после 1941 г. всех немцев срывали с мест и переселяли, после войны вся переписка в нашей семье шла через старшего брата Виктора, который жил в Томске. Он и начал собирать родословную. Мои предки приехали баварского села Нидерцель (Niederzell) в 1764 г. Об этом я узнал от дяди Георга, который уехал в 1921 г. во время голода в Германию. Георг разыскал нас в 1975 г., приехав как турист в СССР, и дав объявление через барнаульскую немецкую газету. В 1976 г. он был у нас в Москве в гостях, а потом прислал фотографию села Нидерцель, из которого наши предки выехали в Россию» (Константин К., 80 лет).

Так же, как и Константин К., от родственников, проживающих в Германии, узнала о своих корнях Элеонора Я.: «Мои предки-протестанты прибыли в Россию при Екатерине II. Генеалогию составлял мой дядя, брат отца, уехавший в 1956 г. в Германию. Дядя приезжал в Казахстан в 1970-х гг. в гости к родственникам, депортированным из Запорожья в 1941 г. В перестройку мы стали переписываться с дядей. Я знаю пять поколений предков, включая прадеда Иоганна Янсена (в России фамилия писалась Янцен) и прабабку Лену Янсен, урожденную Дирксен. Оба они родились в 1850-х годах» (Элеонора Я., 63 года). Кстати, как нам удалось установить по другим источникам, предки Элеоноры Я. были весьма известными промышленникам на Юге России. Прапрадеду Ивану Ивановичу Янцену (так в российских документах обозначен Иоганн – Г.У.) принадлежала крупная паровая мельница в Бердянском уезде, его родственникам – заводы по производству сельскохозяйственных машин (жаток, сеялок, плугов). Янцен Яков Вильгельмович владел заводом в Никополе Таврической губернии (основан в 1893 г., число рабочих – 110), а купец Янцен Яков Мартинович владел заводом в Екатеринославской губернии (основан в 1868 г., число рабочих – 91)[9].

Николай К., родившийся в 1923 г., выяснял свою родословную через родственников-меннонитов, эмигрировавших в Канаду. Дочь его в своих комментариях к ответам отца на нашу анкету написала, что «на протяжении многих лет папа в письмах расспрашивал всех «канадских» родственников о наших предках». В результате удалось узнать, что предки по линии деда (Classen) были из северо-западных немцев, живших на границе с Голландией, а предки по линии бабушки (Unger) происходили из Западной Пруссии». Жажда узнать что-либо о своих корнях (и следовательно, осознанный немецкий этнический идентитет) была столь сильной, что еще при Советской власти Николай К. «с 1980 г. официально обращался во многие архивы и организации, такие как «Международный Красный Крест», «Свободный университет меннонитов» в Ванкувере (Канада) и другие», чтобы по крупицам реконструировать своё родословие.

Восстановление генеалогии в контексте «поиска корней» стало весьма важным пунктом этнической самоидентификации российских немцев. Как следует из интервью, на рубеже 1980-1990-х гг. в среде российских немцев наблюдается массовый всплеск интереса к своей генеалогии. Примерно 80% респондентов ответили, что составили свои родословные древа (а некоторые даже смогли использовать генеалогические справочники, изданные в ФРГ).

Как это происходило?

Один из респондентов, выйдя на пенсию, стал с увлечением искать материалы о своих предках, в результате чего несколько лет были посвящены составлению генеалогии семьи. Эта родословная включает около 300 лиц, принадлежащих к десяти поколениям семьи Кнорре и, охватывая трехсотлетний период истории, доходит до сегодняшнего времени. Изучение династии Кнорре, выявило любопытный исторический парадокс. Оказалось, что все российские Кнорре являются потомками николаевского астронома Карла Христофоровича Кнорре[10].

Первым обосновался в России отец Карла Христофоровича – Эрнст Христоф Фридрих Кнорре, внук Матиаса Георга Кнорре (1695–1733), печатника из Хальденслебена. Эрнст Христоф Фридрих родился в 1759 г. близ Магдебурга. Затем он изучал теологию в Галле и по окончании курса служил домашним учителем. Когда ему исполнилось тридцать лет, он был приглашен в Дерпт, чтобы занять место директора и преподавателя женской школы. Так он оказался в пределах Российской империи[11] и жил в Дерпте – тихом и уютном прибалтийском городке, где проживало много немцев. Когда в 1802 г. в Дерпте открылся университет, то Кнорре назначили экстраординарным профессором математики и наблюдателем при астрономической обсерватории. Здесь он и работал до своей смерти в 1810 г.

Карл, родившийся в 1801 г., унаследовал пристрастие отца к астрономическим наблюдениям. Пост директора Николаевской обсерватории Карл Христофорович (как стали называть его в Николаеве) занимал пятьдесят лет, в 1839 г. стал членом-корреспондентом Императорской Академии наук. Одновременно он преподавал астрономию в штурманском училище и руководил гидрографическими работами в Черном и Азовском морях.

В случае Кнорре генеалогию удалось восстановить досконально. Однако, чаще всего самостоятельные поиски позволяют респондентам восстановить имена и годы жизни предков до 4-5 колена. Как правило, степень реконструкции родословия в значительной степени зависит от того к каким социальным слоям принадлежали предки респондентов. Если предки были образованными людьми, то вероятность сохранения сведений о них всегда больше, чем о простых людях.

К примеру, генеалогию своей династии Михаилу Либерману, инженеру-строителю, удалось восстановить до 1803 г. Материалы по истории семьи он стал искать, когда пошёл на пенсию. Он провел много часов в крупнейших библиотеках Москвы (Ленинской и Исторической), собирая по крупицам сведения по своих предках. Удалось установить, что в начале ХIХ в. семья жила в Лефортове (районе Москвы, где традиционно селились немцы), и глава семьи Liebermann преподавал философию в немецкой школе при церкви Святого Михаила.

По словам племянницы М. Либермана, нашей респондентки, она начала интересоваться родословной с 1985-1988 гг. Однако ее родственники и вплоть до начала 1990-х гг. «были запуганы до предела, и даже малейшее напоминание о немецком и дворянском происхождении их пугало. Только мой дядя Миша, осуждённый на 25 лет как «немецкий шпион», отсидевший семь лет, в Сибири и реабилитированный при Хрущёве, ничего не боялся. В 1989-1990 гг. на протяжении двух лет дядя Миша приезжал ко мне и диктовал мне свои воспоминания. Я сидела и записывала его рассказы по нескольку часов» (Татьяна Л., 65 лет).

Удивительную историю своей трагической судьбы рассказала одна из наших героинь. Она осталась сиротой в годовалом возрасте и не знала ничего, кроме своего имени и фамилии. Имя своей матери она узнала случайно в 17 лет. Ей много помогали люди, один из милиционеров сказал: «Молчи обо всём, что знаешь». «Я молчала до 1995 г., когда стало возможно говорить об этом» (Татьяна Ш., 58 лет). Путем пятилетних поисков – переписки с архивами, судебными органами ей удалось к сегодняшнему дню установить свою родословную до деда (крещенного в католической церкви г.Николаева), узнать годы жизни отца, расстрелянного в 1938 г. Сейчас наша респондентка восстанавливает своё настоящее отчество после того, как узнала подлинное имя своего отца. В 2000 г. она получила свидетельство о реабилитации, «потому что с 1996 по 1999 гг. я собирала документы, доказывающие мое родство с матерью и отцом». Всё свободное время она посвящает поискам сведений о матери, с которой ее разлучили в 1942 г. Пока что известно только то, что после 10 лет тюремного заключения мать с 1954 г. жила в Перми. Во время нашего последнего разговора Татьяна Ш. сказала, что «собирается во время отпуска ехать в Пермскую область и искать следы своей мамы». В процессе разысканий интерес Татьяны к немецкой культуре становился всё более устойчивым, она стала посещать католический приход в Москве и изучать немецкий язык в Немецком доме. Здесь она встретила людей схожих интересов, а чувство «возвращения к традициям своего народа» в последнее пятилетие постепенно стало доминантой её нынешнего самосознания.

Следует добавить, что благодаря новейшим исследованиям ученых, постепенно публикующих найденные ими в архивах списки поволжских колонистов, в последние годы вероятность установить своих предков возросла у всех потомков немецких переселенцев. В ходе проведения нашего исследования, по редкой фамилии одной из респонденток, нам удалось помочь ей в восстановлении родословной. Оказалось, что ее предком являлся «Ротгаммель Адам, 40 [лет], католик, портной из Эльзаса, Мюльсхайм», прибывший 21 августа 1767 г. в Поволжье с женой Катариной 36 лет и сыном Матиасом 3 лет, и получивший в Саратове от конторы опекунства 25 рублей, 2 лошади и 1 корову. А. Ротгаммель был форштегером (Vorsteher), то есть начальником, колонии и по его фамилии и была названа колония, основанная 21 августа 1767 г., где поселилось 29 первых поселенцев с семьями[12]. По словам респондентки, ее бабушка Мария (от которой респондентка узнала семейные предания) была урождённой Аппельганц. Сопоставление этих данных с документальными источниками показало высокую достоверность семейных преданий. Действительно в списках первых поселенцев колонии Ротгаммель удалось найти Катарину Аппельганц, 45 лет, жену бейзитцера (Beisitzer), то есть «заседателя» колонии, кузнеца Иоганна Генриха Креса, католика 40 лет. Как и семья Ротгаммель, семья Крес-Аппельганц прибыла в Саратовскую губернию 21 августа 1767 г. из Курпфальца, Диркгейм. От двух сыновей Катарины от первого брака и пошла российская линия Аппельганц[13].

          До того, как были найдены вышеприведенные сведения, в беседе со мной эта респондентка сказала (ещё не зная, что сохранились материалы о семьях Ротгаммель и Аппельганц): «Я очень хочу раскопать свою родословную. Память о бабушке и отце влечет меня к семейным истокам. Мы воспитывались в советском духе, а сейчас пришло сознание, как ценны семейные и национальные ценности» (Татьяна Р., 42 года).

Стремление к этим ценностям стимулирует процесс преодоления этнической разобщённости. Переехав с мест вынужденного компактного проживания в большие города, где существуют более широкие возможности для интеграции в сферу профессионального образования и квалифицированного труда, и где этническая пестрота сглаживает остроту ксенофобии, российские немцы реализуют потребность своего общения друг с другом в национальных общественно-культурных и церковных ассоциациях. И в этом смысле общее «горькое» прошлое стало одним из факторов реанимации немецкого этнического идентитета.

 

3. Репрессии и преследования. Воспоминания о многочисленных переездах с места на место – вынужденных и самостоятельных – как попытке ухода от преследований. 1930 – 1970-е гг.

 

Первые массовые репрессии, коснувшиеся российских немцев, происходили в конце 1920-х – начале 1930-х гг. в связи с раскулачиванием и принудительной коллективизацией. Именно тогда в Поволжье с лица земли исчезли целые деревни. При этом «среди раскулаченных было множество крестьян, которые практически не использовали наёмный труд, но, будучи рачительными хозяевами, добивались успехов в земледелии, за что и были наказаны изгнанием с земли и лишением всего имущества»[14]. Сотни крестьян были осуждены без состава преступления[15].

Постоянные переезды (до следующего обыска или ареста) постепенно сформировали синдром гонимости у большей части немецкого населения. Этот синдром гонимости в сталинское время был в разной степени присущ большинству населения СССР. Можно утверждать, что у немцев этот синдром развился в повышенной степени, поскольку наряду с типовыми пунктами 54 и 58 статей (по которым значительная часть подвергшихся репрессиям осуждалась «за вредительство», «за измену Родине», «за контрреволюционные действия»), активно применялось обвинение в шпионстве. По этой статье привлекались люди с нерусскими фамилиями, которые подвергались наказанию по обвинению как «немецкие», «английские», «польские» шпионы. Сотрудники НКВД «обычно старались подвести человека под шпионаж». При этом было «неважно какой разведки, лишь бы был шпион, иначе руководство не подписывало протоколы допросов»[16].

«При раскулачивании нас должны были выселить в Сибирь. Отец был знаком с председателем сельсовета – тот дал справку, и отец смог уехать до ареста. С 1926 до 1941 гг. мы жили в 13 местах, потому что было постановление: «Арестовать и выслать с семьёй». Мы заметали следы, для чего отец в 1935 г. развёлся с матерью. В 1938 г. отца арестовали, и мы его больше никогда не видели» (Константин К., 80 лет).

82-летняя Альвина К. сообщила: «Мои дедушки и бабушки жили в Поволжье, родители родились там же. Я родилась в селе Боаро. Затем жили в Казахстане (Темиртау), на Кавказе (в Армавире), оттуда были депортированы в Кустанайскую область. Объявив о депортации, в первый раз нас вывезли в поле осенью, еще снега не было, но потом вернули в свои дома. Потом уже зимой, на санях вывезли, загрузили в вагоны, и везли 3 месяца в Кустанай, куда мы прибыли в марте. В трудармии я была в Нижнем Тагиле ровно три года на лесоповале. В 1966 г. выехали в Киргизию, в 1985 г. переехали на постоянное жительство в Пензенскую область».

«Мой отец был русским интеллигентом, из духовенства, в 20-х годах сбежал от преследований. Они с мамой-немкой в 1931 г. уехали из Нижнего Новгорода, где мама кончила университет, в Мариуполь. Отец устроился работать на завод «Азовсталь». Скрылись. Родители там сравнялись с людьми. Там никогда никто не выяснял, кто откуда и кто ты по происхождению» (Эльза С., 69 лет).

Показывая фотографии своей матери (1946 г.), эта респондентка отметила: «Видите, какие напряжённые у мамы глаза – после войны она каждый день ожидала ареста. Я слышала тайные разговоры родителей – мама говорила отцу, как воспитывать детей, если ее заберут. Мы жили в Мариуполе под оккупацией. Мама преподавала в школе немецкий язык. Ей нацисты предлагали работать переводчицей в гестапо, но она отказалась. Её не посадили, но гадости делали. СС боялись все, а простых немцев, расквартированных в Мариуполе, никто не боялся. Понимали, что не по своей воле эти солдаты попали на фронт. Ненависти не было. После освобождения города мама узнала, что все местные немцы сосланы, и боялась. У неё за шкафом стоял чемодан с привязанными валенками» (Эльза С., 69 лет).

«Моего отца арестовывали в 1919, 1930 и 1939 годах. По паспорту он был немец. В 1930-1932 гг. он сидел в Вишерских исправительно-трудовых лагерях «за связь с духовенством», потому что позвали пастора меня крестить, и кто-то донёс на папу, через три дня его арестовали. ... Сначала папе запретили жить в Москве на улице Горького – он прописался на Сретенке (улица в центре Москвы – Г.У.), запретили в Москве – поселился в Малаховке (посёлок в 30 км. от Москвы – Г.У.), запретили в Малаховке – уехал в Конаково (город на Волге – Г.У.), а потом в Курган в Сибирь, где работал до 1957 г.» (Ирина К., 76 лет).

Многочисленные переселения – самоличные, когда люди пытались скрыться от сталинского террора, и принудительные, когда машина репрессий настигала свои беззащитные жертвы – повлияли на судьбу каждой немецкой семьи. По мнению одного из исследователей, очевидные антинемецкие акции начались в СССР, «с приходом к власти в Германии Гитлера», когда «немцев в Советском Союзе рассматривали в качестве потенциальных сторонников нацистов». При этом, «широкомасштабный террор ... развернулся в 1937-1938 годах. ... Репрессии осуществлялись, как правило, без всяких оснований, практиковались массовые карательные акции по национальному признаку»[17].

Реабилитация необоснованно репрессированных лиц началась только с 1987 г. 14 ноября 1989 г. Верховным Советом СССР была принята декларация «О признании незаконными и преступными репрессивных актов против народов, подвергшихся насильственному переселению, и обеспечении их прав», а 13 августа 1990 г. был издан указ Президиума Верховного Совета СССР «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 20-50-х годов».

Но бесконечная полоса страданий и унижений в годы сталинского правления и долгий период изживания страха уже намертво впечатались в историческую память российских немцев. В иерархии исторической памяти старшего поколения немецкого народа (лиц в возрасте от 50 лет и старше) воспоминания о преследованиях и репрессиях являются высоковлиятельным ментальным параметром.

Данный параметр на несколько десятилетий детерминировал формирование коммуникационных способов представителей немецкого этноса в России: приверженность к «своим» – немцам и к «своим» – жертвам сталинских репрессий. Этот же параметр уточнил социальные границы, существование внутри которых латентно сплотило отдельных представителей этноса даже при отсутствии непосредственного контакта. Вызревание индивидуального идентитета с прочной опорой на национальные традиции было в известной мере «спровоцировано» жестокой политической ситуацией.

 

Трудармия и спецпоселения. Жизнь российских немцев в период

II мировой войны и в послевоенный период. 1945-1955 гг.

 

Как известно, нападение фашистской Германии на СССР принесло советским немцам множество страданий, они были лишены всех гражданских и человеческих прав. Уже в годы перестройки это явление получило название «наказанный народ».

Вспомним вкратце политические вехи этого процесса. Численность этнических немцев по переписи 1939 г. (с соответствующей записью в паспорте) составляла 1.427.232 чел.[18], но на деле была больше, потому что в целях спасения от репрессий, развернувшихся в 1930-х годах, русскими и украинцами в паспортах записывались десятки тысяч лиц из смешанных и даже чисто немецких семей.

Согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 28 августа 1941 г. «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья» депортации подлежало 480 тыс. чел., переселение которых следовало провести в сроки с 3 до 20 сентября 1941 г.[19] Осенью 1941 г. была принята серия постановлений о депортации немцев, проживающих в Москве и центральных областях России, в южных областях и на Кавказе – в результате НКВД СССР «в кратчайший срок – 5 дней перебазировал сотни тысяч людей в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию»[20]. Но на этом государственная машина репрессий не остановилась.

По постановлениям Государственного Комитета Обороны (ГКО) от 10 января 1942 г. «О порядке использования немцев-переселенцев призывного возраста от 17 до 50 лет» и от 7 октября 1942 г. «О дополнительной мобилизации немцев для народного хозяйства СССР» в систему ГУЛАГа было отправлено еще около 0,5 млн. мужчин от 15 до 55 лет и 0,25 млн. женщин от 16 до 45 лет. От мобилизации на принудительные работы освобождались только беременные и имеющие детей в возрасте до 3-х лет.

8 января 1945 г. вышло постановление Совета Народных Комиссаров СССР «О правовом положении спецпереселенцев». Оно на долгие годы определило бесправное положение немцев – спецпереселенцы не могли без разрешения спецкомендатуры НКВД куда-либо отлучаться с места своего поселения. Выезд за пределы района рассматривался как побег и карался в уголовном порядке. Так была создана система спецпоселений с жёсткой регистрацией. Уже после окончания войны Президиум Верховного Совета СССР принял 26 ноября 1948 г. секретный указ, запрещавший возвращение немцев к местам прежних поселений и фактически вводивший запрет на свободное перемещение. За самовольный выезд устанавливалась уголовная ответственность – 20 лет каторжных работ[21].

Только после смерти Сталина правовые ограничения немецкого населения в послевоенный период стали весьма постепенно устраняться. Но даже указ от 13 декабря 1955 г., отменивший систему спецпоселений, не устранил запрет на возвращение немцев в места, откуда они были выселены: «снятие с немцев ограничений по спецпоселению не влечет за собой возвращение имущества, конфискованного при выселении, и ... они не имеют права возвращаться в места, откуда были выселены»[22].

Ситуация гражданского бесправия в военные и послевоенные годы осталась чёрным пятном в воспоминаниях людей, переживших этот тяжелый исторический период. Писатель Герхард Вольтер, чьи молодые годы прошли в трудармии, пессимистически написал в повести «Зона полного покоя»: «15 лет бесправия и издевательств безвозвратно поглотили веками хранившиеся ценности материальной и духовной культуры, наследованные от предыдущих поколении европейские традиции, народные традиции и обряды»[23]. Да, безусловно, целостная культура российских немцев была разрушена (так же, впрочем, как и целостная традиционная культура российского крестьянства, так же сильно пострадавшего во времена сталинского террора), и восстановление ее целостности в новых геополитических условиях сейчас является не менее трудным и длительным процессом.

Одним из существенных параметров этого процесса стало обращение к прошлому – формальная и психологическая реабилитация жертв террора. Преодоление внутреннего страха происходило и происходит через культуру воспоминаний, так же, как обретение социального статуса бывшими репрессированными – через сбор документов, доказывающих полную невиновность «незаконно осуждённых». Для представителей старшего поколения эти два вектора совпали. Они начали говорить о том, о чем молчали почти полвека.

«В трудармии находился с февраля 1942 года по 1946 год. С 1946 года, находясь в Новосибирске, переведен на положение спецпоселенца и в этом качестве находился до 4 января 1956 года. До войны с 1938 года я учился в горьковском институте инженеров водного транспорта. Еще будучи студентом в Горьком, летом 1941 года несколько раз подавал заявление добровольцем на фронт для борьбы с фашистами, был патриотом своей Родины. 17 октября 1941 года был выслан в Омскую область... В январе 1942 года мне удалось переехать в Томск, где в это время уже находились высланные туда мать и два моих брата. В феврале 1942 года меня и брата Владимира мобилизовали через военкомат в трудовую армию и увезли в Хакасию строить железную дорогу Абакан-Тайшет (потом говорили, что ее построили комсомольцы). Летом 1942 г. нас перевели в Новосибирск, а осенью того же года в Прокопьевск для работы в шахте. Осенью 1943 г. мы снова оказались в Новосибирске, где я прожил до конца 1967 г.» (Константин К., 80 лет).

«Мама, сестра и тётя сбежали с трудового фронта без документов. Они шли пешком несколько сот километров из Куйбышева в Пензенскую область (куда к бабушке переселили нас, малолетних детей). Их таскали по милициям, говорили: «будем сажать». Своих людей уничтожали, как только могли. Люди ничего не значили тогда» (Лидия Ц., 72 года).

«Мою бабушку и её семью выслали в Новосибирскую область, в село Бобровка. У бабушки был грудной ребенок, поэтому она формально не была в трудармии. Но надо было кормиться, поэтому вначале бабушка работала на золотодобывающей шахте, там получила травму головы и ушла оттуда. После работала по пояс в воде на лесоповале. Всех родственников по мужской линии забрали в трудармию. Прадед и другие родственники по его линии умерли в трудармии. Деда и брата бабушки забрали в НКВД, дали 58 статью – «немецкие шпионы» и 10 лет. Они умерли в ссылке» (Герман Р., 34 года).

«В 1941 г. отца взяли в трудармию на шахту в Казахстан добывать уголь. В Джамбуле он был, как в концлагере, под конвоем до 1947 г. А всю семью – мать и шестеро детей – нас выселили вначале в Кемерово, потом в поселок Нарым Томской области. ... Когда выслали, то начальник сказал: в тайге будет легче, там грибы-ягоды, проживёте легче, не умрёте с голоду, и нас поселили в тайгу за 30 км от посёлка на заготовку дёгтя и смолы. Там стоял один барак, в нём жили 2 немецких семьи. Мы прожили в тайге с 1942 по 1947 г., работая на маленьком примитивном заводике, изготавливающем смолу и дёготь. Дома разговаривали по-немецки. Начали говорить по-русски только с 1947 г., когда вернулись в Нарым, куда к нам в 1947 г. приехал отец, ставший инвалидом (перелом ног и позвоночника) после работы на шахтах. Два года он пролежал в постели. В Нарыме немцев было 30% – всего 150 семей из разных мест, в основном из Саратова. В Нарыме я впервые в 12 лет пошёл в школу в первый класс уже переростком» (Александр Л., 65 лет).

«Нас выслали в Сибирь как детей немецкого происхождения в 24 часа из Саратова вместе с немцами Поволжья в сентябре 1941 г. – двух детей вместе с нашей русской мамой. Маму исключили из партии в 1942 г., хотя она была старый большевик с 1919 г. (потом восстановили, мама говорила, что секретарь Новосибирского обкома был лоялен к нам). До 1948 г. (то есть до 15 лет) я не училась в школе (до войны кончила два класса) – не было одежды, чтоб ходить в школу, которая находилась в 5 км от дома. Не ходили мы с братом и из-за того, что сибиряки всегда кричали: «Вы – дети врагов народа» и очень плохо к нам относились. Мы жили в землянках, вода замерзала в корытах – жили жутко. Мама смотрела, чтоб мы не умерли с голоду. Целенаправленной политикой было – не давать немцам работу (мама-русская её получила). Немцы просто умирали от того, что нечего было есть. Не разрешали заводить огороды. Мы в основном питались продуктами леса – ягоды, грибы из тайги, вода из прозрачных речек» (Эмилия М., 67 лет).

По статистике в трудармии погибла треть всех мобилизованных – почти 500 тыс. чел.[24] При осмыслении этого явления немцы часто употребляют термин «геноцид» и с этим нельзя спорить. Выживали те, кто был моложе и закалённее, у кого были крепче нервы: «Морально поддерживало убеждение, что этот геноцид не может продолжаться долго и надо это тяжелое время пережить, так как вины мы за собой никакой не чувствовали» (Константин К., 80 лет). «Выжить в условиях трудового лагеря помогали – «надежда «на лучшее» после войны (с частыми сомнениями), трудолюбие, надежда на соединение с семьёй, с земляками» (Николай К., 77 лет).

 

Повседневная жизнь: осмысление бинарной оппозиции «мы-они» в семейной, профессиональной, аутокультурной среде; изменения во времени параметров – этнических стереотипов, этноцентризма, отношений к межгрупповым границам, уровня конфликтогенности

 

По высказываниям респондентов, в 1920-х годах не было почвы для этнических конфликтов на бытовом уровне. Фактически, до начала репрессий 1937-1938 гг. ксенофобия не была значительно распространена в обществе, а провоцировалась исключительно государством. Респондентка, которая жила в одном из южных городов, где традиционно было полиэтничное население, говорила: «Жили дружно, компанейски. В компании были и греки, и евреи, и украинцы, и немцы» (Эльза С., 69 лет).

Однако, постепенно, начиная с конца 1930-х гг. межэтнические границы в обществе становятся всё более и более жёсткими. Это принуждает людей менять свое поведение. «Не стеснялась никогда, что я немка, а бояться научили, когда уже стала взрослой (то есть во время и после войны – Г.У.)» (Альвина Г., 82 года).

«До войны я никогда не чувствовал себя униженным по национальному признаку. Во время войны был причислен к так называемым «неблагонадёжным» народам и интернирован. После войны, даже уже в 1959 году, будучи в Москве в командировке на два дня, я столкнулся с фактом, что меня не приняли и не прописали в гостиницу на одну ночь, так как я немец по паспорту. В 1970 году я защитил диссертацию, и мне была присуждена ученая степень кандидата технических наук. Поскольку у меня всегда была тяга к преподавательской работе, я попытался устроиться в учебные институты. Несмотря на то, что у меня были рекомендации со стороны уважаемых в ученом мире людей, меня нигде не приняли» (Константин К., 80 лет).

«После войны и заикаться было нельзя, что ты немец. В свидетельстве о рождении в 1933 г. меня записали как немку, а в паспорте я уже русская. Мой прадед в 1880-х гг. переселился в Москву из-под Касселя и завёл зоомагазин на Арбате. Бабушка была шведка. Моего отца арестовали в Баку 22 ноября 1941 г. и расстреляли как «немецкого шпиона» (Инна Б., 76 лет).

Оппозиция «мы-они», казавшаяся временной в годы войны, неожиданно для представителей немецкой национальности в послевоенный период приобрела зловещую стабильность, которая держалась еще более трех десятилетий. «Мы надеялись, что перестанем быть изгоями на своей Родине с окончанием войны. Но в 1948 году нас известили о том, что издан новый указ за подписью В.Молотова о высылке (хотя мы давно уже находились в ссылке) нас, немцев, в Среднюю Азию и отдаленные районы Сибири навечно. На мой вопрос, что значит «навечно» майор НКВД объяснила мне (это была женщина) – это значит, что не только мы, но все наши потомки будут жить в ссылке вечно» (Константин К., 80 лет).

Совершенно категорична одна из респонденток, родители которой при отступлении гитлеровской армии переселились в Германию. Семья жила в Брауншвейге до 1950 г., когда поддавшись на уговоры советской пропаганды, вернулась назад в СССР, где сразу же подверглась репрессиям. Воспоминания Элеоноры Я. свидетельствуют о том, что в детское и юношеское сознание чётко впечаталось отражение очень высокого уровня конфликтогенности, существовавшего в обществе: «Просвета никогда не было, ко мне всегда относились с предубеждением, потому что я была немка по национальности. До 18 лет я носила свою немецкую фамилию. Но первый паспорт, наперекор моей честности и правдолюбию, был выписан на фамилию моих русских родственников – Степанченко, и было записано, что я русская. Мама объяснила мне, что иначе я, как совершеннолетняя, могу попасть в ссылку или в тюрьму. Я возмутилась, что мама так сделала. Эта перемена меня надломила, вызвала чувство отторжения от мамы. Наступило полное душевное непонимание. Примирились мы уже в старости. Я же любила всё немецкое – когда жили в Германии (мне было от 5 до 13 лет) было множество радостей: я занималась музыкой, балетом, каталась на коньках, ходила в лютеранскую церковь» (Элеонора Я., 63 года).

Наиболее жестоко отчуждение немецкого элемента от прочих этнических групп фиксировалось в детской среде, где не существовало полутонов на уровне межличностных отношений, а было только «своё» и «чужое». Агрессия по отношению к детям-немцам была неограниченной и совершенно безнаказанной.

«В Новосибирской области отец ходил в школу. Был голодный, опухал от голода. Ему было 10-11 лет (1951-1952 гг. – Г.У.), и его дети поймали, повесили на ремне, и он чудом не задохнулся. Дети кричали: «Фашист!» Все относились к немцам очень плохо, местные жители, по рассказам бабушки, не сочувствовали переселенцам. Бабушка знала русский язык и договаривалась с местными, защищая немцев от нападок» (Герман Р., 34 года).

«В детдоме были хорошая воспитательница и директор, они заботились обо мне. Преподаватель музыки на каникулы брал к себе домой, и я играла с его дочерью. Но с детьми в детдоме я не общалась – они были очень жестокие. Ударили меня ножом в копчик, ставили к стенке – «пытали», выбили ножом передние зубы. Дети называли «фашисткой», а когда я замкнулась, стали дразнить «монашкой». Все били, обижали. Я пять раз сбегала и пряталась. Я так озлоблена была на детдом, что не хочется вспоминать» (Татьяна Ш., 58 лет).

«Мы жили в Нарыме Томской области с 1942 г. Там жили также русские, украинцы, латыши. С ними были конфликты, только некоторые нас жалели. После войны было просто злобное отношение к нам, поэтому все немцы держались вместе и общались в основном со своими. Меня в школе дразнили: «Немец! Немец!» Я обижался, очень переживал. Находились и такие, которые оскорбляли года до 60-го. В 1958 г., когда мне было 23 года, я поступил в Новокузнецке в строительную школу. Был старостой. Директор не говорил никому, что я немец, все думали – латыш. Я помалкивал, потому что раньше натерпелся» (Александр Л., 65 лет).

В тяжелых условиях ксенофобии усиливалась религиозность людей, их вера. На вопрос, «Что помогло Вам выжить в жестоких условиях трудового лагеря, какие черты характера?», одна из респонденток лаконично ответила: «Я думаю, что мне помог Бог. Мама дала мне с собой небольшой молитвенник, он не сохранился до сих пор, он и тогда был довольно старым, отпечатан готическим шрифтом. Я всё время молилась. И трудолюбие» (Альвина Г., 82 года). Другой респондент вспоминал, что на поселении в Сибири немцы (в селе, где жил респондент, их было примерно 1,5-2 тыс. чел. из 5 тыс. чел. всего населения. – Г.У.) примерно около 1946 г. построили самодельную лютеранскую церковь – специальный домик для молитвенных собраний. «Там пели, молились, читали Библию. Отмечали немецкие праздники, Рождество, Пасху и Новый год. Ходили туда втихаря, потому что за это преследовали. Комендант приходил, иногда разгонял, штрафовал за нарушение порядка» (Александр Л., 65 лет).

Во второй половине 1950-х гг., в условиях хрущёвской оттепели, отношение к немцам начало понемногу смягчаться. Один из респондентов отмечает: «Только в 1960-х годах я вернулся к нормальной жизни» (Александр Л., 65 лет).

Другая респондентка на примере своей семьи проследила многолетнюю динамику отношения властей к лицам некоренных национальностей. «Моя мать-русская говорила в 1937 г., что у нас немецкая фамилия и это плохо – тогда лучше было быть евреем, а не немцем. По паспорту я была русская. Мне фамилия мешала всю жизнь, это был ужасный крест. Я работала в министерстве, и когда в 1960-х гг. на парткоме утверждали характеристику, то меня спросили, почему нерусская фамилия. Я ответила, что мой дед из обрусевших немцев. Все были удовлетворены, потому что в 1960-х гг. уже было хуже быть евреем» (Марина Г., 58 лет).

Интересно высказывание 80-летнего Константина К.: «Я никогда не стеснялся своей национальности, не считая национальность недостатком. До войны было даже уважительное отношение к немцам, как к хорошим работникам. С 1941 года принадлежность к немецкой национальности влекла за собой негативное отношение некоторой части населения, а особенно чиновников».

Отношение к немцам, как к преследуемой группе в 1940-х – 1950-х годах, порождало в них ответное чувство внутренней, психологической оппозиции прежде всего по отношению к советской власти, официальным бюрократическим структурам. В послевоенное пятнадцатилетие аспект отчуждения стал доминантой этнического идентитета советских немцев. Ощущение инородности и инокультурности достигло высшей точки и привело к противостоянию индивидуального сознания потенциально агрессивной внешней среде. В повседневной жизни внутреннее сопротивление чаще было скрытым, но иногда выплескивалось открыто.

«Когда я ехала в Горький поступать в консерваторию, в начале 1950-х годов, то один мужчина в поезде сказал: «Надо всех немцев перестрелять». Я слезла с верхней полки и говорю ему: «На, стреляй». Всем стало стыдно. Я никогда не стеснялась, что я немка. Мою немецкую маму всегда уважали в обществе, она была аристократкой духа. Я ею гордилась, и гордилась, что мама – немка» (Эльза С., 69 лет).

Одна из респонденток, активная комсомолка (по паспорту она была русская, но носила немецкую фамилию отца) с наступлением войны ходила в военкомат и просилась на фронт для борьбы с фашистами. Потом уехала в эвакуацию к отцу-немцу, работавшему на Урале главным инженером на лесокомбинате (когда после нескольких арестов и отсидок, ему запретили жить в Москве), и там вновь обратилась в военкомат. Когда ее вызвали туда, то оказалось, что для того, чтобы отправить в трудармию. Помогло сочувствие людей – в военкомате в Челябинске чиновник сказал: «Беги быстрее ветра, эшелон уходит». Девушка доехала до города, где работал отец, и тут её опять задержали, отправили в военкомат. Она плакала: «Я – русская, я даже немецкого языка не знаю». Военком ответил: «Не отпущу. У меня много таких русских». Но чудом удалось уйти, и девушка вернулась к отцу после месяца мытарств и сидения в изоляторе.

Этот случай стал переломным для мировосприятия. «Внутри образовалось сознание, что я неполноценный житель этой страны, что я ущербная, несвободная. Это чувство осталось на всю жизнь. Я никогда не была членом коммунистической партии, хотя заведовала отделом на заводе и работала помощником режиссера на киностудии «Мосфильм». Мне говорили: «Почему ты не вступаешь в партию?». Я лукаво отвечала, что не созрела. И меня возмущало, почему партия, в которой я не состою, даёт мне указания. Меня как сломали. Я уже не верила ни в какую советскую власть, я понимала, что у этой картинки есть изнанка – совсем нехорошая и очень горькая» (Ирина К., 76 лет).

«Только в 1972 г. (когда с немцев были сняты ограничения в выборе места жительства – Г.У.) мы смогли вернуться к нормальной жизни» (Альвина Г., 82 г.). На 1972 г., как водораздел в преодолении чуждости по отношению к окружающему общественному организму, указал и другой наш собеседник старшего возраста (Николай К., 77 лет). Его дочь, представительница среднего поколения, оценила ситуацию по другим критериям, более жестко критикуя систему этнической иерархизации, которая существовала в советском обществе и была значимым механизмом идеологической регуляции: «То, что поколение моих родителей называет «нормальной» жизнью времена 60-х и 70-х годов, происходит, по-моему, отчасти от того, что по сравнению со сталинским прошлым, конечно же, было лучше. Но отчасти они убеждали себя, что жизнь «нормальная» из страха, как бы не стало снова хуже. Мне лично вовсе жизнь не казалась нормальной, особенно когда в Европейской части СССР у меня из-за пятого пункта (пятый пункт в анкетах советского делопроизводства, заполняемых при приеме на учёбу и работу, содержал сведения о национальности. – Г.У.) не приняли документы, и я была вынуждена вернуться в Казахстан и поступать там в вуз» (Мария К., 43 года).

Судя по ответам респондентов, только в период перестройки представители нерусских национальностей получили условия для преодоления своего комплекса этнической неполноценности. Процесс спада антинемецких настроений происходил очень медленно и постепенно. «Я не испытала на себе притеснений на бытовом уровне. В 60-х и 70-х годах все жили тяжело. Единственно было неприятно получить отказ на обмен квартиры в Ригу или Ленинград в 1984 г., когда я хотела уехать из Киргизии. Тогда я узнала, что действовало негласное правило – немцев, евреев и цыган не прописывать в столицах и больших городах» (Татьяна Р., 42 года). «В детстве, в 70-х годах меня дразнили по фамилии, что фамилия нерусская, нестандартная. 0на происходит от слова Ruebe – свёкла. Я стеснялся, особенно, когда переспрашивали фамилию по буквам. Когда я учился в военном училище в начале 1980-х годов, то мне сказали, что не надо писать в военном билете, что я немец, а то не будет карьеры. И мне написали, что я русский (хотя мой отец немец, а мама – татарка). Моё имя – Герман, и курсанты в училище едко дразнили меня Германом Герингом или Борманом (для молодого поколения высшие гитлеровские чины стали известны благодаря популярному в 1970-е годы телевизионному сериалу про советского разведчика, действовавшего под псевдонимом Штирлиц. – Г.У.). Но дразнили не подло, и я смеялся вместе с ними, не воспринимал шутки с обидой, потому что пользовался уважением товарищей. С проявлением национализма я более столкнулся в Московском государственном университете в конце 1980-х годов, учась на юридическом факультете. Там говорили, что только со славянской фамилией можно сделать карьеру. Жизнь показала, что это не так. Сейчас модно говорить – меня унижали, оскорбляли. Но в принципе, у людей моего поколения этих проблем в политическом смысле, не было» (Герман Р., 34 года).

Подводя итоги, можно заключить, что в годы перестройки ксенофобия в обществе по отношению к немцам была быстро практически преодолена не только политически, но и психологически. Одним из очевидных достижений перестройки стало то, что метафора «открытого общества» достаточно высокими темпами стала актуализироваться в социальной реальности. Свобода обмена информацией и человеческих контактов с внешним миром произвела настоящую революцию в системе бытовых и идеологических стереотипов.

В преломлении на положение немецкого этноса в контексте общественного организма это означало изменение вектора ксенофобии на противоположный. Причинами этого, прежде всего, стали: артикулирование резко критического отношения к советской действительности, ставшее лейтмотивом для либерально-демократической публицистики рубежа 1980-1990-х гг., пересмотр догматических схем советской истории («переосмысление прошлого»), «взрыв» интереса к происходящему в России со стороны западных стран, – в Европе, прежде, всего, со стороны Германии, что привело к тому, что российское общественное мнение стало воспринимать германскую сторону как профессионально сильного и желанного партнера, а немцев вообще, как представителей цивилизации высокого уровня.

 

4. Бытовые детали этнического самоопределения (черты «немецкого характера», язык, еда, национальная одежда, праздники и т.д.)

 

При общении с респондентами, нас очень интересовали вопросы о том, насколько групповая солидарность регулировалась сохранением или утратой этнических стереотипов на бытовом уровне. Были заданы вопросы: «Говорите ли по-немецки, говорили ли в вашей семье? Знаете ли немецкие песни и стихи (с детства или учили во взрослом возрасте)? Какие блюда немецкой национальной кухни умеете готовить? Что запомнилось из детства – что готовили мама, бабушка? Какие знаете немецкие праздники? Какие обычаи на праздники соблюдались в доме Ваших родителей? В Вашей семье носили на торжества или в быту национальную одежду?» Параллельно всегда шёл разговор о чертах немецкого характера в представлениях респондентов.

Если в 1939 г. в СССР немецкий язык в качестве родного назвали 95% немецкого населения, то в 1959 г., вскоре после снятия режима спецпоселения – 75%. В 1979 г. только 58% немцев назвали немецкий язык родным, притом, что и численность немцев в послевоенные годы уменьшилась[25].

Полученная информация показала, что около половины респондентов понимают немецкий язык. Почти все они говорили на нем в детстве в своих семьях, а некоторые даже учились в немецких школах. Переход на русский язык как язык повседневного общения произошёл в трагическое пятнадцатилетие 1941-1955 гг. Другая половина, не владеющая немецким языком, как правило, имела корни в больших городах, где нивелировка национальных черт в контексте космополитизма больших городов достигала высокого уровня.

Беседы с респондентами констатировали практическую утрату языка почти всеми респондентами (за исключением одной деревенской женщины из Пензенской области). «По-немецки нельзя было говорить. Но мы говорили по-немецки. До 13 лет я говорила по-немецки. После высылки каждую неделю ходили отмечаться в комендатуру. Не то, что говорить по-немецки – забудешь, как тебя зовут» (Тамара Ш., 74 года, о жизни в трудармии в 1941-1944 гг. на шахте близ Караганды). «В 20-е, 30-е, 40-е годы дед, бабушка и мой отец с братом не могли дома в Москве говорить по-немецки. Время было такое, соседи бы донесли и их отправили в Сибирь» (Татьяна Л., 65 лет). «Во время войны, когда жили в Пензенской области, мама с братом говорили по-немецки между собой. В нашем селе, где жили репрессированные немцы, также и русские, и украинцы выучивались бытовому немецкому языку. Но у нас никто не пел немецкие песни, пели только «Катюшу». Тогда была такая обстановка – одни слёзы бесконечные» (Лидия Ц., 72 года). Сама респондентка еще в детском возрасте перешла на русский язык.

Однако, немецкий язык сохранялся в местах компактного проживания немцев, и главным образом, в Поволжье. Респонденты с поволжскими корнями, как правило, обучались русскому языку уже в подростковом возрасте, попав в ссылку в Сибирь. Однако лица из простых семей быстро теряли активное владение родным языком, оторвавшись от аутокультурной лингвистической среды. К тому же, как мы уже отмечали выше, целое поколение рождения 1930-х годов осталось без начального образования и только благодаря огромной силе воле уже в послесталинскую эпоху во взрослом возрасте смогло получить среднее образование и навыки профессии. «Я понимаю немецкий язык на 50%, но не говорю» (Александр Л., 65 лет). И, напротив, в более образованных семьях, язык и национальные традиции сохранялись, даже если семья была смешанной. «Когда мы были маленькими (речь идет о второй половине 1930-х гг.), мама сделала нам немецкую национальную одежду, такую, как она сама носила в детстве. С детства я помню множество немецких стихов и песен. Сейчас я не смогу сразу говорить, мой немецкий язык уже плохой. Надо побыть неделю в немецкой среде, чтобы заговорить» (Эльза С., 69 лет).

Анализ генеалогических данных показал, что преимущественно немецкие имена давались детям до начала 1940-х гг. Были популярны имена: Иоганн, Якоб, Ирма, Оскар, Паулина, Оттилия, Альвина. На уровне послевоенных поколений у российских немцев немецкие имена вытесняются русскими (Сергей, Игорь, Наталья, Валерий, Ольга, Людмила) даже при сохранении немецкой фамилии.

Весьма значимым показателем национальной социокультурной традиции является еда. Общие характеристики немецкой кухни одинаковы у многих респондентов: «Немецкая еда – сытная, простая. Я очень люблю мясо с жареной картошкой» (Герман Р., 34 года). «Еда сытная, сохраняется вкус натуральных продуктов» (Эльза С., 69 лет). Многие респонденты назвали: Krepele, Streuselkuchen, Krimmelkuchen, другие кондитерские изделия, полюбившиеся с детства.

«Из времен детства помню такие блюда: Krepele (типа хвороста, из теста, испеченного в постном масле), Kraut mit Brei und Schweine Fleisch dabei (картофельное пюре с тушёной капустой и свининой), Geschwaemde Gaenz («плавающие гуси» – клёцки из манки в сладком яичном соусе)» (Константин К., 80 лет). Kuchen (пирог), бублики, всё печёное, Krebl, Strudel, Flinze (блинчики). Бабушка и мама всегда пекли пироги (из паслёна, из тыквы), варили сиропы из проросшей пшеницы, моркови» (Альвина Г., 82 года).

«Папа был немец, родом из Прибалтики, профессор в Саратовском университете, а мама-русская была политработником. До войны наша домработница готовила немецкие блюда: Kuchen, делала индейку. Папа любил пиво, и дома мы справляли праздник пива. Во время него прославляется пиво, поются песни о пиве. Продукты мы всегда покупали на немецком рынке в Саратове. Папа брал нас с собой и сам выбирал провизию, разговаривая с продавцами по-немецки. Помню до сих пор огромные круги топлёного масла» (Эмилия М., 67 лет).

«Бабушка заваривала кофе чисто по-немецки. Каждое утро молола зерна на ручной мельнице, клала размолотый кофе в полотняный мешочек, который опускала в кофейник с кипящей водой. Потом кофе разливали и пили с молоком. Мешок этот ежедневно мылся и сушился» (Эмилия К., 69 лет).

В последние годы наблюдается возрождение интереса к национальной кухне. Некоторые из респондентов изучают немецкую книгу по кулинарным справочникам, другие вспоминают еду из своего детства, третьи учатся готовить у родственников. «В 1994 г. у нас была в гостях моя двоюродная сестра Ирма, которой 78 лет. Она умела готовить немецкие блюда и научила этому нас с моей русской женой» (Константин К., 80 лет).

Из праздников почти все респонденты назвали Пасху и Рождество, то есть самые запоминающиеся для ребенка события года. «В Weihnachten приходил Дед-Мороз, а когда мы жили на Кавказе, даже медведь на цепи (кто-то переодевался в медведя). Мы сначала испугались, но нам сказали: медведь – хороший, учёный. Но самый лучший праздник – Пасха (Ostern). Мы раскрашивали яйца. В субботу шла генеральная уборка дома, а в воскресенье дедушки и бабушки собирались и пели по-немецки по церковным книгам. Высеивали траву (овёс) в коробке, и на Пасху среди травинок клали разноцветные яйца. Взрослые говорили: «Зайчик принес вам подарки» и мы находили в ботинках тетрадочки, карандаши, конфетки» (Лидия Ц., 72 года). «Из детства вспоминается Рождество и Пасха. Рождественская ёлка, Дед-Мороз, подарки, разные рождественские печенья. На Пасху – крашеные яички (иногда в миске с побегами ячменя), разноцветные пасхи. Декламирование рождественских стихов (часто из разукрашенных тетрадей времён юности моих родителей)» (Николай К., 77 лет).

Что касается национальной одежды, то ее применение носило, как правило, праздничный характер и более было распространено в деревне в районах компактного проживания немцев. Регулярное ношение национальной одежды по представлениям респондентов, было прекращено уже в конце 1920-х гг. Национальная одежда бережно сохранялась в семьях и часто передавалась от поколения к поколению. Однако, во время гонений сталинского периода национальные костюмы во многих семьях были утрачены вместе со всем остальным имуществом. В общем, представление о немецком национальном костюме имеют примерно 80% респондентов.

По нашему мнению, длительное функционирование немецкой культуры праздника фактически прервалось в период репрессий и гонений.

Из черт национального характера почти все респонденты назвали аккуратность и чистоплотность, трудолюбие, жизнелюбие. «Я всегда пунктуален» (Герман Р., 34 года). «Я всегда чувствовал в себе стремление к чистоплотности и культуре» (Александр Л., 65 лет). «Мои предки были очень трудолюбивые. У них были лари с пшеничной и ржаной мукой, с крупами. Они сами пекли хлеб. Я сама и в старости не могу сидеть на месте – всё умею делать» (Лидия Ц., 72 года).

 

Выводы

 

В исследовании были поставлены и решены две задачи.

Во-первых, используя широко применяемые в последние годы в социальных науках методы «устной истории» («oral history») собрать интервью с российскими немцами, ориентируясь, главным образом, на опрос лиц пожилого возраста, переживших сталинскую эпоху. Эти интервью составляют фактографически ценный источниковый комплекс и содержат не только исторические сведения, но также оценки участников событий, что позволило зафиксировать параметры национальной социокультурной традиции на протяжении нескольких десятилетий.

Во-вторых, эти материалы были систематизированы и проанализированы. Это позволило получить представление о содержании и структуре исторической памяти, выявить динамику самоидентификации российских немцев как этнической группы, позиция и маркировка которой в контексте истории советской системы несколько раз существенно изменялись на протяжении 70 лет, отражая внутри- и внешнеполитические катаклизмы эпохи.

Подводя итоги работы, необходимо обратить внимание ещё на ряд деталей.

Во-первых. Повышенный интерес к собственной генеалогии в среде российских немцев мы характеризовали бы как одно из условий кристаллизации этнического идентитета. Кстати, эта черта немецкого самосознания проявилась достаточно рано – среди колонистов Поволжья сбор воспоминаний о том, как они выезжали из Германии и устраивались на новом месте впервые массово был проведен еще в 1830 г. (по прошествии 70 лет жизни в России) по почину одного из колонистов[26].

Во-вторых. Жизнь немецких династий в предвоенный период, во время и после войны регламентировалась законодательными актами советского правительства в отношении немцев. (Правовые ограничения немецкого населения в послевоенный период устранялись весьма постепенно – указом от 13 декабря 1955 г., отменившим систему спецпоселений, и указом от 29 августа 1964 г. о реабилитации народов, незаконно осужденных в сталинский период. Но окончательно только в 1972 г. с немцев были сняты ограничения в выборе места жительства). Синхронизация материалов интервью с динамикой законодательства позволила уточнить картину политического, а также и общественного, контекста процесса этнической самоидентификации.

В-третьих. В ходе опроса и анализа полученных сведений респонденты явственно сформировались в две группы.

Первая группа – лица, сохранившие в 1940-х гг. свой прежний «устойчивый» социальный статус (и, прежде всего московскую прописку), путём изменения немецкой национальности в паспорте на русскую. Для этой группы характерно значительное культурное «обрусение» – в семьях уже говорили по-русски, а в быту и образе жизни (чаще всего из-за многочисленных переездов в голодные годы гражданской войны и в 20-е годы) не оставалось никаких материальных признаков принадлежности к немцам – не было оставшейся от предков мебели и других вещей, не было принято употребление специфических блюд немецкой кухни, и главное, в семьях не говорили по-русски, хотя еще родители, чья большая часть жизни прошла до Октябрьской революции имели в домашних библиотеках и читали немецкие книги. Лица первой группы если и подвергались репрессиям, то только как представители «бывших»(то есть, лиц, принадлежавших к дворянству, купечеству или дореволюционной интеллигенции – Г.У.).

Вторая группа – лица из немецких территориальных автономий, не менявшие национальности и впоследствии подвергнувшиеся репрессиям (как правило, во время войны сосланные на трудовой фронт). Как известно, и как явствует из интервью с респондентами, именно в районах компактного проживания, немецкий образ жизни консервировался как лингвистически, так и в бытовом смысле. В годы сталинских репрессий судьба лиц второй группы сложилась трагически, они пострадали почти поголовно. В результате одна из респонденток характеризует представителей немецкой национальности как людей «на 90% забитых», которые «боялись преследований по этническому признаку, стеснялись своих немецких имен» (Ида Ш., 71 год). Но это, на наш взгляд не совсем верно. Даже несмотря на значительную утрату языка и культурных традиций, чувство «немецкости» было развито у лиц этой группы в наивысшей степени, что проявлялось в постоянной тяге к корням. «Отец всегда мечтал когда-нибудь вернуться в Германию. В годы репрессий он никогда не говорил об этом, но когда в 1971 г. перед его смертью я был у него в Казахстане, где он жил недалеко от Алма-Аты, он сказал мне: «Хотелось бы вернуться в Германию, где жили мои предки» (Александр Л., 65 лет). Идентификация себя в качестве немцев в годы сталинского террора ушла внутрь, духовно приняла затаённые формы, одновременно чётко проявляясь на поведенческом уровне в виде оппозиции «мы (немцы) – они (все остальные)».

В период 2-й мировой войны лица из первой группы хотели бороться с фашизмом в рядах Красной армии. Но даже если им удавалось попасть на фронт, то впоследствии, в конце войны и после войны оставшихся в живых членов их семей всё равно ссылали в Сибирь, идентифицировав их либо как немцев, либо как «бывших».

Интересна проблема взаимоотношения обеих вышеназванных групп.

В отзывах второй группы о представителях первой «обрусевшей» очевиден компонент сильной неприязни. Судьбы развела их на разные этажи социальной иерархии. В результате даже сформировалось устойчивое представление о том, что уцелевшие в ходе репрессий немцы чуть ли не поголовно «работали на органы» – их советское «я» подавляло их немецкий идентитет. Это подтверждается и интервью с наиболее консервативными представителями первой группы, которые, привыкнув держать язык за зубами по любым конфликтным вопросам советского строя и не упоминать о своих этнических корнях, говорят «мы – русские» (Владимир, 83 года). На вопрос «А кто по национальности был Ваш отец?», шёл ответ: «Немец». «А мать?». Ответ: «Немка». «А Вы?». Ответ: «А я русский». Глава другой немецкой семьи, профессор А.В. даже дочерям не говорил о своем происхождении. Только за 3 года до смерти (это было в начале 1990-х гг.) он рассказал, как тяжело было ему с нерусским именем и фамилией делать свою карьеру. Уже в середине 1990-х гг. после поездки в ФРГ дочери узнали, что принадлежат к старому и именитому немецкому роду.

Представители второй группы, напротив твердо держались своих национальных традиций. «Я родилась немкой и хочу остаться немкой. Я не меняла ни национальности, ни фамилии. Я выросла при советском строе. Мы верны этому строю» (Ида Ш., 71 год). «По паспорту я всегда была немкой. Отец-русский погиб на фронте. Мы всю войну скрывались у немецкой бабушки в Уфе. Вернулись в Москву с матерью-немкой в 1945 г. Мы не скрывали, что мы немцы» (Эльвира В., 64 года).

В-четвертых. Весьма продуктивными стали интервью, полученные от лиц, родившихся после отмены режима спецпоселений (то есть моложе 45 лет). Более раскованные и менее скрытные эти респонденты проявили повышенное стремление к самоанализу. Именно сопоставление ответов пожилой и молодой групп позволило придти к выводу о том, что во второй половине 1990-х гг. среди всех российских немцев происходит преодоление самоощущения «изгойства». И по сей день наблюдается позитивный процесс высвобождения национального самосознания из оков жёсткой этнонациональной иерархии советского периода, когда представители нетитульной нации предпочитали молчать о своей этнической принадлежности.

 

Приложение 1. Список респондентов:

1. Владимир К., возраст 83 года (предки в России с 1789 г., вначале в Дерпте, затем в Николаеве, в Москве с 1860-х гг.),

2. Альвина Г., 82 года (предки из Поволжья, после высылки жили в Казахстане, Киргизии, с 1985 г. в Пензенской обл.),

3. Константин К., 80 лет (родом из Поволжья, где предки жили с 1764 г., с 1941 г. в Сибири – в Омской и Новосибирской обл., с 1967 г. в Москве, с 1997 г. в Германии),

4. Николай К., возраст 77 лет (родом из меннонитского поселения с Украины, где предки жили, по крайней мере, с середины XIX в., в ссылке в Якутии, после 1954 г. в Казахстане, с 1976 г. в Германии),

5. Ирина К., 76 лет (предки в России с 1789 г., вначале в Дерпте, затем в Николаеве, в Поволжье, в Москве с 1930-х гг.),

6. Тамара Ш., 74 года (предки жили в Самаре с XIX в., в Москве с 1960-х гг.),

7. Лидия Ц., 72 года (предки из Поволжья, из Саратовской обл., с 1930-х жили на Кавказе, потом в Казахстане, в Пензенской обл., с конца 1940-х гг. в Москве),

8. Ида Ш., 71 год (предки в России с 1767 г., в Поволжье, с начала 20 в. представители семьи служили в Москве, но большинство оставалось жить в Марксштадте, с 1957 г. в Москве),

9. Елена Б., 71 год (предки из Поволжья, с 1941 г. в ссылке в Красноярском крае, с 1976 г. в Подмосковье),

10-11. Светлана и Людмила Г., 70 лет (предки, видимо с Юга России, в 1920-х гг. до 1937 г. – в Овруче на Волыни, после в Калужской обл., в Москве с 1970-х гг.),

12. Эльза С., 69 лет ( предки из Поволжья, с 1930-х в Мариуполе, с 1980-х в Подмосковье, с 1990-х – в Москве),

13. Эмилия К., 69 лет (предки из Поволжья, с 1930-х в Москве),

14. Эмилия М., 67 лет (из прибалтийских немцев, в 1920-30-х гг. в Поволжье, в Москве с 1946 г.),

15. Инна Б., 67 лет (прадед в Москве с 1880-х гг.),

16. Александр Л., 65 лет (предки из Поволжья, с 1941 г. в ссылке в Сибири, с 1966 в Бердянске, с 1973 в Орле, с 1998 г. в Москве),

17. Татьяна Л., 65 лет (предки в России с 1803 г., с самого начала жили в Москве, в немецкой колонии в Лефортове),

18. Эльвира В., 64 года (предки в России со 2-й пол. XVIII в., жили в Поволжье, в Москве с 1920-х гг.),

19. Элеонора Я., 63 года (предки из Екатерининских переселенцев, жили в Запорожье, в 1942 г. уехали в Германию, где жили до 1950 г., потом вернулись в СССР, были репрессированы, с 1954 г. в Туле, с начала 1960-х в Москве, с 1996 г. гражданка ФРГ, но постоянно живет в Москве),

20. Марина Г., 58 лет (предполагает, что предки из екатерининских колонистов, сама знает историю до прадеда, в Москве с 1900-х гг.),

21. Татьяна Ш., 58 лет (предки жили в Одесской обл., в Москве с 1960-х гг.),

22. Гуго В., 56 лет (предки в России с 1764 г., в Поволжье, в ссылке в Томске, с 1970-х в Москве),

23. Владимир М., 53 года (предки в России со 2-й пол. XVIII в., жили в Бессарабии, потом в Одессе, откуда высланы в Сибирь, после войны в Казахстане, с 1960 г. в Москве),

24. Наталья В., 48 лет (предки из остзейских немцев, с 1950-х гг. в Москве),

25. Мария К., 43 года, дочь № 4 (предки – меннониты с Украины, где жили, по крайней мере, с середины XIX в., после 1954 г. родители жили в Казахстане, с 1976 г. в Германии),

26. Татьяна Р., 42 года (предки из екатерининских колонистов, жили в Поволжье, в 1950-х гг. – в Киргизии, с 1988 г. в Москве),

27. Герман Р., 34 года (предки в России с конца XVIII в., жили в Поволжье, в ссылке в Новосибирской обл., с 1956 г. в Бийске на Алтае, с конца 1980-х гг., после окончания университета, – в Москве).

 

Приложение 2. Опросник анкеты.

1. Фамилия, имя, отчество, год рождения

2. Профессия

3. Кто из Ваших предков был немецкого происхождения?

4. С какого времени Ваши предки живут в России?

5. Где в Германии, а потом в России жили Ваши предки, дедушки и бабушки, родители?

6. Откуда Вы знаете о предках?

7. Интересуетесь ли Вы своей родословной? Составляли Вы генеалогическое древо?

8. Когда (в каком году) Вы начали интересоваться историей Вашей династии?

9. Какова Ваша (и Ваших родителей) национальность по паспорту?

10. Когда-нибудь Вы стеснялись, что не принадлежите к основной, русской нации? В каких ситуациях это проявлялось? Более в детском возрасте или также во взрослом?

11. Когда (в каком году) перестали стесняться, что Вы немецкой национальности?

12. До войны Вы учились в русской или немецкой школе?

13. Говорите ли Вы по-немецки? Родители? Бабушка и дедушка?

14. Сейчас Вы учите немецкий язык?

15. А песни немецкие Вы знаете? Какие?

16. Вы учили песни (и стихи) сами или их слышали в семье, будучи ребенком ?

17. Стихи? Какие?

18. Какие блюда немецкой национальной кухни Вы знаете и умеете готовить? Что запомнилось из детства – что готовили мама, бабушка?

19. В детстве Вы посещали церковь? Лютеранин, католик или православный (атеист)? Сейчас посещаете? Что привлекает в богослужении – проповедь, песнопения, поведение людей во время службы, их согласие?

20. Какие Вы знаете немецкие праздники? Какие обычаи на праздники соблюдались в доме Ваших родителей?

21. Кто-нибудь носил на торжества или в быту национальную одежду?

22. Где Вы жили (были) во время Великой Отечественной войны? Кто уцелел из Вашей семьи?

23. Ваша семья подверглась депортации после 28 августа 1941 г.?

24. Вы были в трудармии? Сколько времени? Где территориально?

25. Что помогло Вам выжить в жестоких условиях трудового лагеря? Какие черты характера?

26. Когда, по Вашему мнению, Вы смогли вернуться к нормальной жизни – после указа от 13 декабря 1955 г. (отменившего систему спецпоселений) или после 1972 г., когда с немцев были сняты ограничения в выборе места жительства?

27. Пожалуйста, припомните 2-3 каких-нибудь интересных случая из Вашей жизни.

 



[1] Кознова И.Е. Историческая память российского крестьянства о попытках преобразования деревни в ХХ веке // Менталитет и аграрное развитие России (XIX-XX вв.). С.238. См.: Её же. Социальная память русского крестьянства в ХХ веке // Исторические исследования в России. Тенденции последних лет. М., 1996. С.386-404.

[2] В ходе опросов в 1997-1999 гг. было интервьюировано 27 человек (список респондентов приведен в конце статьи). Большинство из респондентов сейчас постоянно проживает в Москве. Единичные интервью получены также от лиц, живущих в провинции, а также эмигрировавших в 1990-х гг. в ФРГ.

[3] Уже в процессе подготовки статьи к публикации вышла интересная монография, где затронуты близкие проблемы, и где авторский подход – «идти к пониманию прошлого через детализированную, углублённую реконструкцию разных «отрезков» (или «срезов» ?) истории и конкретных ситуаций», то есть, используя метод биографической реконструкции, – во многом совпадает с нашим. См.: Журавлёв С. «Маленькие люди» и «Большая история». Иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000. С.9.

[4] По мнению исследователей термин «российские немцы» (ранее «советские немцы»), который мы будем использовать в данной статье, появился в политической практике и стал применяться в литературе во второй половине 1980-х гг., когда, по словам И.Р. Плеве, «активизировалось движение за национальное возрождение, полную политическую реабилитацию и воссоздание ликвидированной автономии на Волге» (См.: Плеве И.Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII âåêà. 2-е изд. М., 2000. С.8).

[5] Опросник анкеты приведен в конце статьи.

[6] В 1764-1770 гг. было создано 117 немецких колоний, главным, образом в Поволжье. Поселенцы прибывали преимущественно из Пруссии, наиболее экономически разорённой в результате Семилетней войны. В 1800-1850 гг. было основано еще 218 поселений. К 1870 г. в России насчитывалось 508 иностранных колоний, в основном, немецких, а число граждан немецкой национальности к 1908 г. составило 2 млн. 70 тыс. чел., из которых 387 тыс. чел. проживали в Саратовской и Самарской губерниях. Царское правительство щедро субсидировало колонистов. См.: История российских немцев в документах (1763-1992). Составители: Ауман В.А., Чеботарева В.Г. М., 1993. С.7.

[7] См.: Горобцова Е.А. Хозяйство и быт немцев Поволжья (XIX-XX вв.). Каталог [коллекции Саратовского областного музея краеведения]. М., 1998. С.6.

[8] См.: История российских немцев в документах (1763-1992). С.75-76, 163.

[9] Список фабрик и заводов Российской Империи. СПб., 1910. С.784, 1013.

[10] Подробно историю династии Кнорре см. в моей статье: Ульянова Г.Н. Немцы-инженеры в Москве // Немцы Москвы: исторический вклад в культуру столицы. М., 1997. С.177-197.

[11] См.: Русский биографический словарь. Т.9. СПб., 1903. С.2-3.

[12] Установлено нами по изд.: Плеве И.Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII века. С.378-382.

[13] Там же. С.378.

[14] Чеботарева В..Г. Государственная национальная политика в Республике немцев Поволжья.1918-1941 гг. М., 1999. С.236.

[15] См.: Там же. С.254-255, 261.

[16] Ченцов В.В. Трагические судьбы. Политические репрессии против немецкого населения Украины в 1920-е – 1930-е годы. М., 1998. С.119.

[17] Там же. С.151-152.

[18] История российских немцев в документах (1763-1992). С.156.

[19] «Мобилизовать немцев в рабочие колонны ... И. Сталин». Сборник документов (1940-е годы). Составитель: Бугай Н.Ф. М., 1998. С.19, 21.

[20] История российских немцев в документах (1763-1992). С.9.

[21] Там же. С.175-176.

[22] Там же. С.177.

[23] Вольтер Г.А. Зона полного покоя. М., 1991. С.150-151.

[24] Цифра приведена по изд.: Вольтер Г.А. Зона полного покоя. С.150.

[25] Там же. С.151.

[26] См.: Плеве И.Р. Немецкие колонии на Волге во второй половине XVIII в. С.25.

Комментарии  

 
0 #2 Галина Ульянова 27.03.2013 14:38
Цитирую Роза Глейх:
Я, Глейх Роза Давидовна тоже хотела найти свои корни: Папа Пивоваров Давид Яковлевич 15 сентября 1907года Кавказ Арм.ССР Севанский район (село) Семёновка (дедушка Пивоваров Яков Исаевич, бабушка Пивоварова Евдокия Моисеевна).Мама Глейх Изольда Вигандовна 21 августа 1924 года республика КБР село Слангайск Прохладненский район (дедушка Глейх Виганд Иоганович немец, бабушка Глейх Дора Давыдовна немка),мне очен хотелось бы найти родственников с обеих сторон живущих на территории бывшего советского союза, те кто живёт в германии я знаю но не всех, заранее благодарю.Мой адрес Свердловская область город Кушва ул. Луначарского 8-19 мой тел. 8-922-609-2819

Глубокоуважаема я Роза Давидовна!
Спасибо Вам за то, что заглянули на мой сайт и прочитали статью о российских немцах.
К сожалению, если Вы захотите искать своих предков, то путь этот нелегкий. Вам надо писать запросы в местные архивы (Армении и Кабардино-Балкарии). Если эти архивы существуют, документы не погибли, то платно или бесплатно для Вас могут осуществить архивный поиск и разыскать документы о Ваших предках. Стоит написать в госархив Кабардино-Балкарии запрос. Пусть Ваши молодые родственники или друзья поищут в интернете информацию о том, как это делается.
Мне фамилия Глейх в моих личных поисках не попадалась.
Желаю успеха.
Галина Николаевна Ульянова
Цитировать
 
 
0 #1 Роза Глейх 07.01.2013 12:46
Я, Глейх Роза Давидовна тоже хотела найти свои корни: Папа Пивоваров Давид Яковлевич 15 сентября 1907года Кавказ Арм.ССР Севанский район (село) Семёновка (дедушка Пивоваров Яков Исаевич, бабушка Пивоварова Евдокия Моисеевна).Мама Глейх Изольда Вигандовна 21 августа 1924года республика КБР село Слангайск Прохладненский район (дедушка Глейх Виганд Иоганович немец, бабушка Глейх Дора Давыдовна немка),мне очен хотелось бы найти родственников с обеих сторон живущих на територии бывшего совертского союза, те кто живёт в германии я знаю но не всех, заранее благодарю.Мой адрес Свердловская область город Кушва ул. Луначарского 8-19 мой тел. 8-922-609-2819
Цитировать
 

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой