Галина Ульянова

персональный сайт

При цитировании ссылка обязательна: Ulianova2

Опубликовано на англ. яз.: Galina Ulianova «Old Believers and New Entrepreneurs», in: James L. West & Iurii Petrov, eds., Merchant Moscow: Images of Russia’s Vanished Bourgeoisie (Princeton: Princeton University Press. 1997). P.61-71.
Опубликовано на рус. яз.: Ульянова Г.Н. Религиозные верования и ритуалы в жизни московского купечества // Москва купеческая: Образы исчезнувшей российской буржуазии. М., РОССПЭН, 2007. С.106-124.

 

Религиозные верования и ритуалы
в жизни московского купечества
 

Москву искони называли «сердцем России». Считалось, что нигде в другом месте, как в «первопрестольной» не проявляется так сильно народный характер. Торжественные церковные празднества сопровождались в Москве необыкновенной пышностью и великолепием. Москва славилась обилием храмов, которых в начале ХХ века было более 500. Храм был не просто главным, а единственным типом общественного здания, олицетворявший бесспорную в народной культуре систему духовных ценностей. Многие из церквей возводились на деньги купцов, которые были усердными прихожанами.

 

Такова церковь Святой Великомученицы Варвары на Варварке, построенная ещё в начале XVI века итальянским архитектором Алевизом Фрязином по заказу купцов, торговавших через Крым со средиземноморскими странами (прежде всего, Италией) – Василия Бобра, Федора Вепря и Юшки Урвихвостова. Примечательно, что через триста лет, в 1790-х годах, эта церковь была великолепно украшена внутри на деньги купца первой гильдии, владельца колокольного завода Н.А. Самгина. По церкви и улица получила название Варварки. Неподалеку, на Ильинке, на деньги архангельских купцов Филатьевых была возведена в конце XVII в. церковь Николая Чудотворца «Большой Крест». Название она получила от большого креста с мощами – святыни, находящейся в церкви1.

 

alt
Не только в Китай-городе, ставшем в XIX веке центром московской деловой жизни, но и в других частях Москвы было множество храмов, в которые были вложены радение и деньги московского купечества. Известный бытописатель Павел Вистенгоф писал в 1842 г.: «Московские купцы богомольны, держат строго посты и живут большею частию скромно в своих семействах»2. Посещение церкви, церковные праздники определяли ритм жизни всех слоев русского общества, в том числе, и купечества.
На религиозных началах покоились у купцов основы мировоззрения и морали. Николай Вишняков, потомок старой московской семьи, которая держала золотоканительную фабрику еще с конца XVIII в., вспоминал, что его отец и мать жертвовали деньги в своём приходе на нужды храма, постоянно ходили к всенощным и обедням в праздники и воскресные дни. Дома могли остаться только тяжелобольные. Семейство имело определенное место в приходской церкви святых Иоакима и Анны на Якиманке. В течение Великого Поста все говели, а на первой и последней неделях Великого Поста ходили ко всем службам без исключения.


При замкнутости частной жизни, до последней трети XIX века церковь являлась не только местом обращения к Богу, но и центром поддержания соседского общения. Помимо посещения церкви, Вишняковы приглашали причт приходского храма к себе на дом на всенощную в памятные для семьи дни. «В углу гостиной на большом ковре ставили стол, покрытый белой скатертью, и устанавливали иконы, теплившиеся лампады и зажженные восковые свечи. Гостиная понемногу наполнялась домочадцами. Священник и дьякон облачались и начинали служение.»3 Не реже одного раза в год в купеческие особняки приглашалась Иверская икона Божьей Матери, столь чтимая святыня, что следовало за несколько недель, а то и месяцев записаться в очередь, чтоб ее привезли на дом. Дочь крупного сибирского золотопромышленника, ставшая известной художницей Маргарита Сабашникова-Волошина писала в мемуарах: «По ночам же святую икону возили из дома в дом в закрытой карете, запряженной шестеркой лошадей, в сопровождении священно служителей. Впереди скакал всадник с факелом»4. Иверская икона «путешествовала» ночами (когда часовня была закрыта для молящихся) в голубого цвета карете, изукрашенной рисунками с золотыми херувимами. «Огромная икона, сияющая золотом и драгоценными камнями, помещалась на почетном заднем сиденье кареты, и на переднем сиденье, лицом к иконе ехали священник и диакон в красных бархатных с золотом облачениях, надетых поверх теплых пальто»5. Тяжелую икону с трудом поднимали и несли четыре человека – икона сплошь была покрыта золотой ризой, усыпанной алмазами и жемчугом – из-под ризы были видны только живописный лик склоненной головы Богоматери и ее рука, придерживающая младенца Христа. По описанию Ивана Шмелева: «Блистающая в огнях и солнце, словно в текучем золоте, в короне из алмазов и жемчугов, склоненная скорбно над младенцем, Царица Небесная…»6 К руке и прикладывались верующие во время молебна, который проходил в самой большой по размеру гостиной. После домашнего молебна, по московскому обычаю, икону приподнимали и под ней надо было пройти – дети проходили свободно на ногах, а взрослые проползали на коленях. И на весь следующий год Иверская, как считалось, оберегала дом от зла.

alt


Иконы, или как их ещё называли, «образа» были самым ценимым достоянием православных русских семей. Их прежде всего стремились спасти при пожаре, никогда не отдавали в заклад и не продавали при бедности и разоренье7. По словам современного исследователя, «иконы в быту и духовной жизни русских людей занимали особое место: к ним прикладывали новорожденных; иконой благословляли на брак, в дорогу, в солдаты, освящали дом; перед ними братались и божились; находили утешение в горестях; служили молебны в праздники и во времена несчастий»8. К любимым святым относился Николай Чудотворец – каждый десятый храм в Москве носил его имя. Никола занимал «совершенно исключительное место в русском религиозном сознании», и в народе бытовало мнение, что всякая икона с изображением этого святого – чудотворная9.
Считалось грехом торговаться при покупке икон. В отношении икон никогда не применяли выражения «купить» или «продать», а употребляли глагол «выменять». Один из бытописателей сообщал в своих мемуарах, что в Верхних торговых рядах «покупатель, входя в лавку, говорил: «Я бы желал выменять икону»10.
По традиции для успеха торговли в каждой линии больших торговых помещений была своя большая «рядская» икона, перед которой по большим праздникам служили торжественные молебны с приглашением знаменитого хора певчих кремлевского Чудова монастыря, «также приглашались голосистые протодиаконы и много духовенства, часто во главе с архиереем»11. Послушать чудовских певчих приходило много публики. На проведение рядских молебнов собирали много денег вскладчину, так что на оставшиеся купцы компанией завтракали в трактире Бубнова.


Уже в конце XIX в., когда в 1893 г. на Красной площади начало функционировать здание Верхних торговых рядов по проекту Померанцева, в углублениях над входами в Ряды для благополучия дела были установлены десять мозаичных икон – по три на Красную площадь, Ильинку и Никольскую и одна на Ветошный проезд. Расположение святых образов имело символическое значение и было разработано историком Иваном Забелиным – главой соседнего Исторического музея. Спас Нерукотворный помещался над центральным входом с Красной площади, по обе стороны от него шли – семейный образ династии Романовых «Знаменье» и образ Александра Невского (в XIX веке три царя носили имя Александра). Ключевыми в торцовых входах были – образ Николая Чудотворца на Никольской и образ Ильи Пророка на Ильинке. А на Ветошном располагался образ Сергия Радонежского.12


На Рождество и Пасху в богатых купеческих домах был обычай принимать многочисленное духовенство – из московских храмов, из монастырей – столичных и провинциальных, где были похоронены родственники или куда семья часто ездила на богомолье. Так, в семье Королевых-Андреевых в первый день после Рождества принимали в числе гостей важных представителей духовенства: «Приезжало очень много священников их наших двух приходов, с двух кладбищ: Даниловского, где хоронили Королевых, и с Пятницкого, где хоронили Андреевых, очень важный батюшка из Кремля и другие. … Священник надевал епитрахиль, выправлял из-под нее длинные волосы и, становясь перед образом, пел: «Рождество твое, Христе Боже наш». Мы прикладывались к кресту следом за матерью и целовали руку священнику»13.


Набожность, как один из устоев купеческой семьи, передавалась от поколения к поколению, хотя стиль жизни, уровень образованности, манера одеваться и воспитывать детей со временем изменялись. Представитель второго поколения владельцев Трёхгорной текстильной мануфактуры Константин Прохоров каждые несколько месяцев уезжал из Москвы на богомолье в какую-нибудь обитель (в жизнеописании фабриканта упомянуты монастыри, связанные с именами Сергия Радонежского, Антонич и Феодосия Печерских, Тихона Задонского, Саввы Звенигородского, Иосифа Волоцкого). Исключительное благочестие гармонично сочеталось в нем с последовательной европейскостью в образе жизни. В 1820-х годах, когда купцы носили простонародное платье, Прохоров одевался, как дворянин, домашними учителями детей были гувернёры-иностранцы, а сыновей он послал перед их вступлением в семейную фирму пройти практику на лучших текстильных предприятиях в Германии и во Франции, а в 1851 году свозил их на всемирную выставку в Лондон – дорога в один конец заняла больше месяца.


Будучи человеком религиозным Прохоров руководство фабрикой воспринимал как посланное ему Богом, «свыше» послушание, которое он должен выполнять благочестиво, без обманов и грехов. И в этом убеждении следовал православной трудовой этике, генетически заложенной в младших поколениях династии ее крестьянскими предками. Трудоспособность и деловитость сочетались в нем с религиозной мечтательностью. Константину Прохорову, как наиболее близкому по духу, его старший брат Тимофей посвятил два сочиненных им трактата: «О богатении» и «О бедности». Они были написаны в духе евангельских истин. В трактате «О богатении», в частности, подчеркивалось: «Богатство часто приобретается ради тщеславия, пышности, сластолюбия... Это нехорошее, вредное богатство: оно ведет к погибели души. … Если богатство приобретено трудом, то при потере его оно сохранит от гибели человека: он станет вновь трудиться и ещё может приобрести больше, чем у него было, он живет «в Боге»14.
Представление о предпринимательстве как богоугодном деле занимало важное место в умонастроениях фабрикантов. К примеру, отец Константина и Тимофея Прохоровых, Василий Прохоров, в начале XIX века, под влиянием религиозного чтения и размышлений сменил пивоваренное производство, как небогоугодное («спаивать народ де нехорошо»), – на текстильное и завёл ситценабивную «Трёхгорную мануфактуру».


Конечно, главным психологическим мотивом подчеркнутого благочестия, обязательных пожертвований на церкви и благотворительности было стремление решить конфликт между греховностью богатства и занятием, в основе которого лежала жажда наживы и эксплуатация. Ведь в Библии сказано: «Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф., 19, 24). Поэтому, купцы стремились искупить греховность своего занятия «правильным» поведением. Конечно, некоторые удальцы срывались в загулы, так ярко описанные многими русскими писателями XIX в., но потом эти же самые буйные головы шли в церковь замаливать грехи. И здесь важно, что человек, даже совершая неверные поступки, поддаваясь соблазнам, четко осознавал, что хорошо и что плохо. Поэтому, на благочестии как важнейшем стереотипе купеческого поведения неизменно акцентировалось внимание в мемуарах предпринимателей.


Москва купеческая дала поразительные примеры религиозной приверженности. Торговец восковыми свечами, лауреат Лондонской всемирной выставки Владимир Сапелкин в 1860-е гг. писал статьи и издавал составленные им самим книги по религиозным вопросам. А некоторые предприниматели, в молодости и в зрелом возрасте не щадившие себя для приобретения богатства, став пожилыми людьми, переосмысливали свою жизнь, передавали свою фирму в надежные руки и уходили в монашество. Так, владелец текстильной фабрики в районе Пречистенки, родственник миллионеров Рябушинских, старообрядец Иоанн Бутиков (это по его имени называется Бутиковский переулок), когда умерла его жена, так остро ощутил одиночество и беззащитность человека перед невзгодами жизни, что оставил фабрику сыновьям и стал монахом-отшельником на Рогожском кладбище. Он даже принял новое имя Иларий, что демонстрировало его полный разрыв с прежней жизнью.


Религиозные чувства порождали разные варианты духовного и социального их преломления. Старообрядчество же вообще возводило аскетизм, молитву, милосердие и чтение религиозных текстов в доминанту поведения. Владимир Рябушинский приводит древний христианский стих об Иоанне Предтече, сохранившийся у старообрядцев: «Сослал Господь три дара. Уж как первый дар – крест и молитву. Второй дар – любовь и милостыню. Третий дар – ночное моление. Четвертую заповедь – читательную книгу»15. Здесь иносказательно показаны ступени веры, по которым идет человек, познавая суть религии. Вначале верующий крестится и читает молитвы. Потом к словам добавляются добрые дела – любовь к ближним и помощь нуждающимся. Следующий этап наступает в ночной час, когда всё стихает и отходит суета, – именно в это время суток возникает потребность разобраться в себе и молиться Богу, чтоб дал душевное спокойствие и благополучие. А четвертый этап – изучение серьезных богословских книг, поиск в них ответов на мучительные вопросы.


Одна из исследовательниц справедливо пишет, что «чтение религиозных книг и обсуждение религиозных проблем было единственной законной интеллектуальной отдушиной купцов», причем постоянно воспроизводилась ситуация, «в которой религиозность обеспечивала стимулы к просвещению, но просвещению в рамках весьма ограниченной сферы»16.


Важное значение придавалось в Москве внешней стороне культа – обрядам. «Церковные службы, – писали современники, – старательно посещались, крестные ходы и торжественные процессии собирали несметные толпы». Один из писателей второй половины XIX века писал, что религиозному поведению московских горожан были присущи: «истерическая приверженность обрядовости», «патриархальное и доверчивое отношение к чудесам» (жадно ловили слухи, где замироточила икона или кто-то излечился от затяжной болезни и стремились попасть в чудесное место), «любовь к дискуссиям по вопросам веры, не остывающая даже в трактирах», «упорное следование традиции даже со стороны менее религиозных людей», и наконец, «благочестивое настроение, отлично уживающееся с житейской изворотливостью»17.


Среди церемоний москвичи особенно любили крестные ходы – эти шествия были отмечены особой торжественностью и всеобщим воодушевленным чувством к Богу, охватывающим шествующих. Купеческое Замоскворечье считало местным праздник Донской чудотворной иконы Божией Матери (отмечаемый 19 августа по старому стилю), поскольку крестный ход из Кремля в Донской монастырь проходил через важнейшую замоскворецкую улицу – Большую Якиманку. По мостовой и тротуарам по-праздничному разбрасывали ветки можжевельника. И вот, наконец, около 9 часов утра становился слышным перезвон колоколов, сопровождавший медленно двигавшуюся от Кремля процессию. Н.П. Вишняков писал в мемуарах: «Постепенно улица превращалась в колыхающееся море обнаженных человеческих голов, среди которых пестреют яркими пятнами женские платья и шляпки. Высоко в воздухе, мерно и тяжело колеблясь, надвигается целый лес хоругвей, сверкая золотом и серебром… Сопровождаемые пением шествуют архиерей и многочисленное духовенство в светлых ризах. По всей дороге раздается ликующий колокольный звон; из церквей выступает навстречу местное духовенство со своими хоругвями для присоединения к ходу»18.


Кроме общемосковских крестных ходов, пышно устраиваемых в дни двунадесятых праздников и наиболее чтимых Богородичных икон, ежегодно в Москве совершалось восемь молебствий и крестных ходов исключительно по инициативе купечества. Происходили они с августа по ноябрь либо в Торговых рядах на Красной площади (на месте нынешнего ГУМа), либо в присутственных местах купеческих организаций – в биржевом комитете, в купеческой управе. Во время одного из крестных ходов, посвященных благополучному окончанию торговли на Нижегородской ярмарке, процессия делала особые остановки у домов видных московских коммерсантов Хлудова и Третьякова в Китай-городе19. Именно в этих домах снимали конторские и складские помещения крупнейшие московские предприниматели.
Ежегодно в начале ноября, начиная с 1875 г., когда было освящено здание Биржи, происходил молебен в помещении Московской Биржи на Ильинке (сейчас в этом здании находится Российская торгово-промышленная палата). На этот торжественный обряд кроме приходских икон из церквей Китай-города доставлялись также Иверская икона и одна из святынь Кремлевского Успенского собора. Совершались службы, посвященные Христу Спасителю, Пресвятой Богородице, святым, чествуемым в дни закладки и освящения биржевого здания, а также в память двух церквей (Великомученика Димитрия и Успения Богородицы), ранее стоявших на месте Биржи20.
Согласно законодательству, Православная церковь была первенствующей и господствующей в России, и только она одна в пределах государства, имела право убеждать не принадлежащих к ней подданных к принятию ее учения о вере, не прибегая, однакож, ни к каким принудительным средствам и угрозам. Всем иноверцам при этом разрешалась свобода вероисповедания и богослужения по их обрядам21.


Церковные праздники служили естественными календарными вехами торгово-промышленной деятельности. К ним приурочивались бизнесменами деловыми людьми важные дела, к примеру, закладка новых предприятий или отдельных фабричных корпусов, чтобы, как говорили, «дело налаживалось под Всевышним покровительством»22. Наём рабочих на предприятия происходил три раза в год, на сроки: с Пасхи до начала полевых работ, с осени до Рождества и от Рождества до Пасхи.
В Святую неделю на Пасху заканчивался старый и начинался новый коммерческий год.


В пасхальных обрядовых песнях звучал мотив заботы Бога, Богоматери и святых о хозяйстве благочестивых семейств. Ещё из крестьянского быта перешел в городской обычай считать деньги утром в Чистый Четверг23. Страстная неделя была временем бойкой торговли, особенно в Охотном ряду, где продавалась обрядовая еда: куличи, пасхи из творога, крашеные яйца, розовые окорока.


Одновременно, неделя до Пасхи и неделя после Пасхи употреблялись для коммерческих расчетов. В следующий после двух праздничных недель Фомин Понедельник следовало начинать торговлю, и обязательно не упустить первого покупателя, даже если барыш будет невелик. По поверию, удачное начало торговли в этот день становилось залогом благоприятного делового года24. В Фомин Понедельник для забавы купцы, сговорившись, либо за мизерную, либо наоборот, за непомерно завышенную плату продавали лежалый товар, среди которого попадались гнилые фрукты и вышедшие из моды вещи. Освободившись от остатков прошлогоднего товара, довольные купцы выходили из Гостиного Двора с выручкой и, помолившись с поклоном на Спасские ворота Кремля, отправлялись домой25.


Не только щедростью московского купечества, но и рачительностью, деловой сметкой его объясняется тот факт, что купцы были старостами многих (примерно половины) московских приходских церквей и крупнейших храмов, прежде всего, соборов Кремля. Традиция эта существовала, по крайней мере, с начала XIX в., когда московский губернатор предписал выбирать церковного старосту Успенского кафедрального собора из купцов или мещан26. Безусловно, городская администрация рассчитывала, что избранный из зажиточного люда староста поддержит церковное хозяйство собора своими деньгами, ведь по правилам, церковным старостой мог быть человек не моложе 25 лет, известный своей преданностью христианской церкви, грамотный, который не был под судом или следствием и не состоял под опекой за расточительство. Староста обязывался поддерживать в исправности здание храма и его интерьер – иконостас, лампады, подсвечники, вести дело обновления и пополнения ризницы и церковной утвари27.


Несмотря на большой почет, оказываемый избранному на эту должность, купцы, особенно в первой половине XIX в., часто отказывались от лестного предложения (хотя оно освобождало и от постоя), «ожидая от службы по выборам подвоха и даже унижения»28 (по словам Н.А. Найденова, во время обязательной для купцов общественной службы в различных учреждениях «многие должности представлялись для лиц торгового сословия стеснительными до крайности, одни – требуя продолжительных неотлучных занятий, другие – угрожая неопределенною материальною ответственностью при неправильности решения», что, при существовавшем тогда низком уровне образования купечества и незнакомстве с действующими законами, ставило выбираемых на службу лиц в полную зависимость от секретарей и других приказных»29).
Но уже в последней трети XIX в., когда активная часть купечества стала сознательно стремиться на арену общественной жизни, отношение к выборной службе стало меняться. Теперь купцы стремятся занять подобающее их богатству место в городской думе и других социально-политических институциях. На рубеже XIX-XX вв. старостами московских кафедральных соборов становятся крупнейшие предприниматели-миллионеры.


В 1897 году, в 27-летнем возрасте Михаил Морозов – владелец Тверской мануфактуры, одного из мощных в России текстильных предприятий – стал старостой Успенского собора в Кремле (сменив на этом посту адвоката Ф.Н. Плевако). Здесь нелишне вспомнить, что благочестие было семейной традицией фабрикантов Морозовых, и бабушка Михаила, Дарья Давыдовна, после смерти мужа Абрама Саввича, ушла в строгое монашество, приняв имя «схимницы Деворы».
На посту старосты Успенского собора в Морозове соединились вера, честолюбие и любовь к искусству. По словам супруги, М.К. Морозовой, «собор этот он очень чтил и любил, истратил большие средства на его отделку и ремонт, и, кроме того, работал над его историей»30. М.А. Морозов (выпускник историко-филологического факультета Московского университета) исследовал историю Успенского собора, вложил большие личные средства в реставрацию и убранство этого выдающегося архитектурного памятника XIV-XV вв., где венчали на царство российских государей, включая императора Николая Второго.


Старостой Благовещенского собора в Кремле в конце XIX в. являлся Петр Арсеньевич Смирнов – глава известной винно-водочной фирмы, Архангельского собора – самый знаменитый владелец булочных и кондитерских в России Дмитрий Иванович Филиппов. В Покровском соборе на Красной площади, известном как Храм Василия Блаженного, церковным старостой был крупный оптовый торговец кожей и юфтью Александр Афанасьевич Мошкин, в Храме Христа Спасителя старостой 27 лет состоял глава фирмы, торгующей чаем и сахаром Петр Петрович Боткин – представитель уважаемой старокупеческой семьи. Но и не будучи церковными старостами, богатые купцы откладывали на постройки больших храмов так называемые «заветные» и «обетные» суммы, выделяли специальные дни для пожертвований на благотворительность, проезжая по богадельням, детским приютам, больницам. Ведь, согласно, религиозным заповедям, нуждающимся полагалось отдавать «десятину», то есть десятую часть своих доходов.


Некоторые московские купцы, например, текстильщик Иван Иванович Четвериков, жертвовали на церкви по миллиону и более рублей. Известный русский писатель и этнограф начала ХХ в. Сергей Максимов отмечал: «На школу иной не даст, над богадельней задумается: на построение же и украшение Божьего храма у великорусского купечества растоплено сердце и нет заветной копейки».


Около трех месяцев в году купцы проводили на Нижегородской ярмарке. В жизни ярмарки предприниматели из первопрестольной столицы играли ведущую роль, не случайно автор романа «На горах» П.И. Мельников-Печерский вложил в уста одного из своих героев слова: «Из крупных торговцев, из тузов, что ездят к Макарью, больше половины московских, оттого на ярманке и порядки все московские»31.


Эта крупнейшая в России ярмарка, которую посещало ежегодно 1,5 млн чел., трансформировалась из базарного торга у монастыря преподобного Макария на Волге. В 1817 г. ярмарка была перенесена в Нижний Новгород, однако Макарий Преподобный остался её покровителем и в день этого святого, 15 июля, происходило официальное открытие ярмарки. Перед отъездом на ярмарку рано утром купцы отслуживали обязательный молебен у себя дома в Москве» прося у Господа покровительства и удачи. Прибыв в Нижний Новгород, опять служили молебен в ярмарочном соборе, а с 1860-х гг. в специально построенной часовне, куда на весь торговый сезон (около 2,5 месяцев) из Макарьева в Нижний привозили икону преподобного Макария.


Ярмарка открывалась и заканчивалась всеобщим молебном купечества. При этом совершался крёстный ход вокруг ярмарочной территории после поднятия ярмарочных флагов. По окончании крестного хода владелец каждой лавки приглашал к себе священника для молебна с водосвятием, и для этих местных молебнов из ярмарочного собора приносились самими купцами главные иконы. Сам ход ярмарки согласовывался с датами православного календаря. Например, в «Судный день» (25 августа) надлежало оканчивать все расчёты по векселям.


Особый стиль жизни на ярмарке включал в себя щедрые подачи милостыни. Нищих на ярмарках всегда было множество» и они знали» что тут их наделят щедрее обычного. Купцы давали поневоле: либо от барыша (после удачной сделки), либо на барыш (чтобы дело хорошо шло в будущем). Особенно не было отказа нищим в начале ярмарочных торгов. «Прими Христа ради !» – говорил купец и надеялся, что «копейка взыграет рублём».
Наиболее щедро на ярмарках подавали купцы сборщикам на церкви» поскольку искони считалось в России, что жертвы на церковь замаливают самые тяжкие грехи, что эти жертвы сильнее молитвы священника и собственного покаяния. Крестьяне даже злословили, что «чем тяжелее у купца лежит грех на совести за обиду мужичью, ... тем он звончее льет колокола и шире строит церкви»32 .


Но это крестьянское наблюдение отражало скорее отношение к богатству в русском общественном сознании, а именно, поиск червоточины в том, что человек разбогател, преодолев барьеры существующей иерархии (что отразилось в пословице «От трудов праведных не наживешь палат каменных»), нежели истинное положение дела. Ведь большинство купцов были выходцами из крестьянства» чаще всего лишь более удачливыми и предприимчивыми, чем их односельчане.


Вплоть до 1880-х гг. на ярмарке царили патриархальные нравы во взаимоотношениях купцов друг с другом: входя в лавку, крестились и троекратно целовались. Но наряду с этим, славилась ярмарка и безудержным разгулом, которому предавались купцы, вырвавшись из семьи. Ярмарка, по словам её исследователя А.П. Мельникова, являла собою странную смесь широкой гульбы и набожной религиозности, может быть отражая внутреннюю противоречивость русской натуры. «После бурно проведенной ночи по ресторанам с певицами, – наутро можно было встретить то в том, то в другом месте торговых рядов кучки торговцев, усердно молящихся перед рядскою иконою, украшенной зеленью и цветами; несется, бывало, стройное пение церковного клира, бряцают кадила, кладутся земные поклоны, хозяева и приказчики истово крестятся, между тем как на их заспанных лицах ещё заметны следы бойко и весело проведенной ночи»33.


Приведенная цитата удивительно перекликается со строками Александра Блока из цикла «Родина» (1914):

 


«Грешить бесстыдно, беспробудно,
Счет потерять ночам и дням,
И с головой от хмеля трудной,
Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза преклониться долу,
Семь – осенить себя крестом,
Тайком к заплеванному полу
Горячим прикоснуться лбом…

И под лампадой у иконы
Пить чай, отщелкивая счет,
Потом переслюнить купоны,
Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые
В тяжелом завалиться сне…
Да, и такой, моя Россия,
Ты всех краев дороже мне.»


Нижегородская ярмарка была традиционным местом общения старообрядцев разных толков и согласий. Они собирались на тайные законспирированные моления (предварительно задобрив власти и полицию взятками) не только в лавках у своих единоверцев, преимущественно у торговцев старопечатными и старописьменными книгами, но и в городе и в близлежащих к ярмарке селениях – Сормове и Гордеевке. Старообрядцы сходились как на богослужения, так и для торговых совещаний, обмена новостями. По приблизительным подсчетам, ежегодно бывало здесь более 70 тыс. старообрядцев со всей России. Феодосеевцы собирались в моленной, содержавшейся на средства Гучковых, поморцы (к ним принадлежала Рогожская община) в доме Гущина, где моленная была устроена на деньги Елисея Савича Морозова, филипповцы у москвича Дудышкина и в Сормове, молокане у Солина и т.д.34


Показательно, что разрешенные после издание Манифеста 17 апреля 1905 г. ежегодные всероссийские съезды старообрядцев, организация и руководство которыми находились в руках крупнейших московских деятелей, продолжили традицию собираться в Нижнем.
Но до начала XX века правительственные законы и предписания всячески ограничивали старообрядчество – одно из сокровенных религиозных проявлений «русского духа». Это общественно-религиозное движение (называемое также расколом) возникло в середине XVII в. из-за несогласия на исправления книг и обрядов, сделанные патриархом Никоном и противопоставило себя официальному православию.


Постоянные преследования раскола не разрушили его, а наоборот, крепче спаяли, вырабатывая у старообрядцев от поколения к поколению такие качества, как настойчивость, колоссальную энергию, взаимную поддержку. «Их предприимчивость, практическая сметка, воспитанная в житейских бурях, тесная сплоченность и групповая поддержка скоро выдвигают старообрядцев в ряды московского купечества»35. Морозовы, Гучковы, Рахмановы, Шелапутины, Рябушинские, Кузнецовы, Горбуновы и многие московские купцы-богачи принадлежали к расколу. Так, в 1840-1850-е гг. из 17 владельцев предприятий с числом рабочих более 100 чел. в Лефортовской части «12 были старообрядцами, о 3 нет никаких сведений, и только о 2 определенно известно, что они принадлежали к господствующей синодской церкви»36.


С конца ХVIII в. в Москве находились два общероссийских идейных и организационных очага старообрядчества – Преображенское кладбище (община не приемлющих священство – беспоповцы) и Рогожское кладбище (община приемлющих священство – поповцы). Влияние обеих общин резко усилилось после двух эпидемий – чумной 1771 г. и холерной 1831 г., поскольку старообрядцы приобрели много приверженцев среди вылечившихся и спасшихся на кладбищах. П.И. Мельников-Печерский в «Очерках поповщины» отмечал, что по частным исследованиям, проведенным МВД, в середине XIX в. в Москве и губернии насчитывалось 186 тыс. старообрядцев, две трети которых относились к Рогожскому согласию37.


Признанным главой Преображенской (так называемой Феодосеевской) общины был с конца XVIII в. московский фабрикант Илья Ковылин. Это был крепкий хозяин и волевой общественный деятель. Он ездил в Петербург, где отстаивал права старообрядцев, и ему удалось добиться в 1809 г. принятия указа, разрешавшего хоронить старообрядцев с ведома гражданской полиции помимо официального духовенства.


В течение первой половины XIX в. Преображенское кладбище обеспечивало наставниками феодосеевские общины по всей России. Оно переживало расцвет и являлось значительным фактором общественной и духовной жизни. Подрыв его могущества начался с изданных императором Николаем I ограничительных законов для старообрядцев. Часть указов, например, указ 1826 г. об уничтожении всех молелен, основанных за 10 и более лет до издания указа, феодосеевцам удалось парализовать взятками. Но в этом же году последовал указ «О недозволении раскольникам строить вновь ничего похожего на церкви»38.


В дальнейшем стеснения в гражданских правах для раскольников стали более изощренными. Закон 1853 г. предусматривал не только усиление полиции в местах, где живут раскольники и упразднение раскольнических скитов и монастырей. Было также запрещено утверждение старообрядцев в должностях по общественным выборам, награждение их знаками отличий и почетными титулами. Но самым жестоким был пункт о принятии в купеческие гильдии только на временном праве39. Помимо прямой угрозы предпринимательскому делу этот закон равнял купцов с мещанами, облекая их обязанностью поставлять рекрутов и нести телесное наказание. Система эта не была внесена в Свод законов и действовала тайно.


В 1856 г. богаделенный дом Преображенского кладбища был фактически передан властями Императорскому Человеколюбивому обществу. Лишившись основной недвижимости и территориального суверенитета, кладбище стало угасать, а значительная часть беспоповцев, не выдержав ущемления гражданского и сословного достоинства, перешла в поповщину и единоверие.


Оживление всего старообрядческого движения после Манифеста «Об укреплении начал веротерпимости» 17 апреля 1905 г. не вернуло феодосеевскую общину к прежнему размаху деятельности, хотя состоялось несколько общих поместных соборов. Некоторые из них приняли решения о присоединении к господствующей церкви или к поповщине, оказавшейся самым сильным и жизнеспособным согласием раскола.


У поповцев уже с середины XVIII в. в Москве существовали общественные молельни в домах богатых купцов и два кладбища – близ Донского монастыря и за Тверскими воротами. Во время чумы 1771 г. общине поповцев была отведена земля на восточной окраине Москвы – за Покровской заставой, где находилась деревня Новоандроновка, исстари населенная старообрядцами. Взамен прежних двух кладбищ было устроено новое Рогожское, вначале служившее карантином для бежавших от чумы. Кладбище представляло собой территорию площадью более 22 десятин (около 24 гектаров), обнесенную высокой бревенчатой стеной с одними воротами, обращенными к городу40. В пределах ограды приблизительно с 1800 г. началось активное строительство общежитий и часовен. Были устроены больница, школа, сиротский дом, библиотека, богатая редчайшими изданиями, и кладбищенская контора. Богатые купцы построили себе ряд небольших домов, «приезжая сюда … говеть и даже проводя здесь весь Великий Пост»41.


На Рогожскую общину гонений было меньше, чем на Преображенскую, к тому же именитые и богатые купцы-старообрядцы хорошо уживались с городским начальством благодаря связям и подаркам. В 1825 г. на Рогожском числилось 68 тыс. прихожан42. Они были сплочены не Толькой силой духа, но и финансовой крепостью общины. По всей России Москва поставляла старообрядческих священников, а из женских обителей – «читалок» (чтиц священных книг вслух) в богатые старообрядческие семейства – это приносило большой доход. Но не он всё же был основным источником благополучия Рогожского кладбища, а многочисленные щедрые пожертвования. Лишь меньшая, необходимая для расходов часть денег оставалась на кладбище. Главные же капиталы Рогожской общины всегда находились у частных лиц – выборных попечителей кладбища, которыми были купцы Шелапутин, Рахманов, Царский и др.


Бережливые и осторожные купцы-старообрядцы с охотой приобретали у потомков древних знатных родов старинную утварь и рукописи. Особенно притягательными были для них древние родовые иконы, «когда-то стоявшие в крестовых горницах и наперсников первых четырех царей Романовых, а теперь как старый хлам убранные в кладовые». Сохранением этих святынь старообрядцы оказали неоценимую услугу русской истории и археологии: «За имениями движимыми стали переходить в руки богатевших с каждым днем старообрядцев и недвижимые имения … наконец и самые подмосковные села старорусских бояр и вельмож XVIII столетия, в роде Кунцова, стали переходить в руки старообрядцев»43.
Как и для беспоповцев, наиболее тяжелыми для поповцев были 1850-е гг. Гонения были беспощадными: часовни обращались в единоверческие церкви, изымались богато украшенные священнические облачения, уничтожались ценнейшие книги и архивы. Около двух лет службы вообще не проводились и возобновлены были только с 1856 г. Запрещенные богослужения однако стали совершаться тайно – в домашних моленных у богатых купцов: в Сущеве у Царского, в Пятницкой у Дунякова, в Якиманской у Рылова, и конечно, у Рахмановых, К.Т. Солдатенкова и др.44


С воцарением на престоле Александра II в 1856 г. старообрядцы начали активные действия по возвращению отнятых прав, в частности, просили вернуть им храмы и имущество, дать свободу богослужения и разрешить получение торговых свидетельств. Шаг за шагом они добивались у самодержавия всё новых облегчений (законы 1864, 1867, 1874, 1883 гг.), и, наконец, Манифестом 17 апреля 1905 г. старообрядческие общины были юридически признаны – они могли иметь церковную и общественную собственность, строить храмы, приобретать движимое и недвижимое имущество, устраивать благотворительные и учебные заведения45.


После того, как в 1905 г. на Рогожском кладбище были распечатаны около полувека запечатанные алтари и возвращены на прежнее место снятые колокола, началось и новое строительство: колоколен, церквей, больниц. На пожертвования Рябушинских, Морозовых, Кузнецовых, Трегубовых, Пуговкиных была возведена колокольня, а в дар от семьи Морозовых – лечебница в память Сергея Ивановича Морозова46. За пределами кладбища только в 1912 г. в Москве было освящено 4 новых старообрядческих храма, причем один из них (в Гавриковом переулке) был устроен на месте бывшей тайной молельни47.


К 1910 г. капиталы общины составили свыше 2 млн. руб. Председателем совета общины Рогожского кладбища в предреволюционные годы был знаменитый фабрикант-фарфорщик М.С. Кузнецов. Районные старообрядческие общины имелись во многих местностях Москвы: Остоженскую возглавлял П.П. Рябушинский, Замоскворецкую – И.Д. Бочаров, Каринкинскую – И.П. Трегубов, Таганскую – И.Е. Лежнев, Тихвинскую – М.И. Бриллиантов48.


Совмещая религиозные и меценатские устремления, купцы устраивали художественные выставки и музыкальные концерты. Крупным событием художественной жизни в 1913 г. стала выставка древнерусского искусства из собраний С.П. Рябушинского, И.С. Остроухова и др., организованная Московским археологическим институтом. Видный критик С. Маковский писал: «Эта выставка – событие. Более того – откровение для всех нас: не начало ли нового художественного сознания в России ? я говорю об отделе икон…»49. На всю Россию прославился старообрядческий хор Арсения Ивановича Морозова под управлением П.В. Цветкова.


В 1912 г. в Москве был открыт Старообрядческий институт – учебное заведение для мальчиков от 12 до 18 лет Председателем попечительного совета института стал С.П. Рябушинский, членами совета А.И. Морозов и Т.С. Морозов. Оживилась старообрядческая печать. С 1906 по 1916 гг. среди московских изданий: газеты «Голос старообрядца» и «Слово правды», журналы «Старообрядческий вестник» и «Старообрядческий пастырь». Дольше других просуществовал журнал «Церковь» – под этим названием выходил в 1908-1914 гг. еженедельник, реорганизованный из газеты «Слово правды». После приостановления «Церкви», вызвавшей недовольство правительственных кругов, издание возобновилось под названием «Слово церкви» и просуществовало вплоть до 1917 г.


Замечательным своеобразием России было довольно мирное, несмотря на проправославные административные тенденции, сосуществование нескольких религиозных общин. Свобода вероисповедания предоставлялась всем иностранцам, проживающим в России, еще манифестом 1702 г., изданным Петром I50.


В Москве было два католических храма: Св. Людовика на Малой Лубянке и Свв. Апостолов Петра и Павла в Милютинском переулке. Прихожанами первого были, главным образом, представители московской французской общины (в частности, семьи видных предпринимателей Катуар и Брокар), второго – преимущественно поляки51.


Два лютеранских храма (Св. Михаила на Вознесенской ул. и Свв. Апостолов Петра и Павла в Космодамианском пер.) объединяли многочисленную немецкую общину52. Церковными старшинами и членами церковного совета были крупнейшие московские предприниматели-немцы: директор Купеческого банка Г.К. Данцигер, фабриканты А. Гутхейль и В. Розенштраух, М. Пальм и Э. Маттерн. В рамках этой конфессии было создано «Попечительство о бедных Евангелического исповедания в Москве», в руководство которым вошли К.К. Банза, Ф.Л. Кноп и О.М. Вогау – крупнейшие бизнесмены среди «московских немцев», как называли выходцев из Германии русские купцы.


Евангелически-реформатская церковь в Трехсвятительском переулке была религиозным и общественным центром швейцарской общины. Членом церковного совета были водочный фабрикант И.Н. Геер и биржевой чиновник, нотариус Ф. Момма. Старостами Великобританской Англиканской церкви в Москве (в Большом Чернышевском переулке) являлись предприниматели А.В. Гоппер и Т.Е. Уайтхед.


Следует сказать, что в начале ХХ в. в Москве существовали также три армяно-григорианских храма, две мечети и девять еврейских молелен. Крупнейшая еврейская синагога в Москве была выстроена на Большой Бронной ул. на средства миллионера Лазаря Полякова – крупнейшего еврейского банкира и одного из богатейших людей России.


* * *
Для многих купцов, отдававших большую часть времени профессиональной предпринимательской деятельности, религиозные обряды и каждодневное обращение к Богу в кругу семьи или купцов-единомышленников представляли собой, может быть, самую важную сферу духовной жизни. В XIX-начале ХХ вв. положение купцов в русском обществе было противоречивым и им приходилось прилагать усилия для повышения своего социального престижа. Многие осуждали удачливых бизнесменов за богатство и роскошь – здесь примешивалась и зависть. Да и у самих предпринимателей, многие из которых пришли к зажиточности быстро, «прыгнув» из вчерашней бедности, гнездился в душе моральный разлад. Этот моральный разлад вызывался с одной стороны – накопительством и эксплуатацией людей, а с другой – желанием «быть угодным Богу», не нарушать некие высшие законы, чтоб опять не скатиться в бедность. Этот разлад предприниматели пытались преодолеть ревностным соблюдением обрядов, постоянным подкреплением молитвами своих действий в деловой и частной жизни, щедрыми пожертвованиями на церкви, благотворительностью. Стиль жизни менялся от десятилетия к десятилетию – купцы одевались у лучших парижских портных, широко гуляли в ресторанах, увлекались спортом и путешествиями, однако религиозность передавалась от поколения к поколению.


Наиболее ярко эта религиозность проявилась в старообрядчестве, которое возвело созидательный труд и умеренность личных потребностей в добродетель, а также воспитывало стойкость к жизненным невзгодам.


Постоянное подтверждение своей ведущей роли в традиционных структурах прихода и религиозной общины большого города парадоксальным образом явилось одним из элементов в общей тенденции выдвижения купцов на новые привилегированные позиции в стремительно модернизирующемся обществе.

 

======================================================

 

1 Церковь была разрушена в 1933 г., и сейчас на ее месте за зданием Конституционного суда сквер с березками.
2 Вистенгоф П. Очерки московской жизни. М., 1842. С.38.
3 Вишняков Н. Сведения о купеческом роде Вишняковых. Ч.3. М., 1911. С.43.
4 Волошина М. Зеленая змея. История одной жизни. М., 1993. С.63.
5 Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1996. С.115-116.
6 Шмелев Ив. Лето Господне // Литература русского зарубежья. Антология. Т.3. М., 1997. С.52-53.
7 Дурылин С.Н. В своем углу. Из старых тетрадей. М., 1991. С.158.
8 Цеханская К.В. Иконы в народной жизни // Православная жизнь русских крестьян XIX-XX веков. М., 2001. С.301.
9 См.: Успенский Б.А. Филологические разыскания в области славянских древностей. М., 1982. С.6, 14.
10 Слонов И.А. Из жизни торговой Москвы // Московская старина. М., 1989. С.235.
11 Там же. С.229.
12 Сообщено искусствоведом Н.С. Датиевой. В ходе последней реконструкции ГУМа часть этих икон возобновлена, причем в трех случаях даже не пришлось делать новые, они просто несколько десятков лет были замазаны штукатуркой.
13 Андреева-Бальмонт Е.А. Воспоминания. М., 1996. С.106.
14 Материалы к истории Прохоровской Трехгорной мануфактуры и торгово-промышленной деятельности семьи Прохоровых. Годы 1799-1915. М., б.г. С.108-109, 124-125.
15 Рябушинский Владимир. Купечество московское // Рябушинский Владимир. Старообрядчество и русское религиозное чувство. М.-Иерусалим, 1994. С.153.
16 Ruckman J.A. The Moscow Business Elite: A Social and Cultural Portrait of Two Generations, 1840-1905. De Kalb: Northern Illinois University Press, 1984. P.79.
17 Василич Г. Москва 1850-1910 гг. // Москва в ее прошлом и настоящем. Вып.XI. М., б.г. С.14, 22.
18 Вишняков Н. Указ. соч. Ч.2. М., 1905. С.159.
19 Керстич И.Г. Алфавитный сборник руководящих приказов и циркулярных распоряжений по московской полиции с 1881 г. по 1 сентября 1907 г. Ч.I. М., 1907. С.568.
20 См.: Порядок совершения молебствий, ежегодно бывающих в помещении Московской Биржи. М., 1893. С.3.
21 См.: Свод законов Российской империи. Т. XI. Ч.I. СПб., 1896. Ст.1-4.
22 Крестовников Н.К. Семейная хроника Крестовниковых. Кн.I. М., 1903. С.70.
23 Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С.392.
24 Любецкий С. Отголоски старины. М., 1867. С.229.
25 См.: Вистенгоф П.Ф. Указ. соч. С.95.
2615 апреля 1812 г. в Московскую купеческую управу был прислан об этом циркуляр за № 16280 из Московского губернского правления См.: Указатель к описи архива Московской купеческой управы. Т.1., прил. М., 1891. С.348.
27 См.: Инструкция церковным старостам (Высочайше утверждена 12 июня 1890 г.) // Нечаев П. Практическое руководство для священнослужителей или систематическое изложение полного круга их обязанностей и прав. СПб., 1892. С.42, 44-45.
28 Найденов Н.А. Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном. Ч.II. М., 1905. С.52.
29 Там же. Ч.I. М., 1903. С.6.
30 Морозова М.К. Мои воспоминания // Наше наследие. 1991. №6. С.97.
31 Мельников-Печерский П.И. Полн. собр. соч. Т.4. СПб., 1909. С.113.
32 Максимов С. Бродячая Русь Христа ради. СПб., 1877. С.35.
33 Мельников А.П. Очерки бытовой истории Нижегородской ярмарки. Нижний Новгород, 1917. С.3.
34 Там же. С.89.
35 Проворихина А.С. Московское старообрядчество // Москва в ее прошлом и настоящем. Вып.XII. М., 1912. С.51.
36 Рустик О. (Звягинцев Б.) Старообрядческое Преображенское кладбище. (Как накоплялись капиталы в Москве) // Борьба классов. 1934. №7-8. С.74.
37 Мельников-Печерский П.И. Полн. собр. соч. Т.7. СПб., 1910. С.205.
38 Полное собрание законов Российской империи (далее ПСЗ). Собрание II. Т.I. № 584.
39 Извлечения из распоряжений по делам о раскольниках при императорах Николае и Александре II, пополненные запискою Мельникова. Лейпциг, 1882. С.14-15, 25.
40 Мельников-Печерский П.И. Полн. собр. соч. Т.7. СПб., 1910. С.213.
41 Проворихина А.С. Указ. соч. С.65.
42 Мельников-Печерский П.И. Полн. собр. соч. Т.7. СПб., 1910. С.205.
43 Там же. С.207.
44 Там же. С.249.
45 ПСЗ III. Т.XXV. №26126.
46 Церковь. 1910. № 11. С.297.
47 Там же. 1913. № 2. С.41.
48 Там же. №№ 5-7.
49 Аполлон. 1913. № 5. С.38.
50 ПСЗ I. Т.IV (1702). № 1910.
51 Здесь и далее данные приведены по: Адрес-календарь г.Москвы. М., 1874; Адрес-календарь разных учреждений г.Москвы на 1882 г. М., 1882; Вся Москва. Адресная и справочная книга на 1899 г. М., 1899.
52 См.: Болдина Е.Г. Евангелические благотворительные учреждения в Москве // Немцы Москвы: исторический вклад в культуру столицы. М., 1997. С.153-159; Томан И. Евангелическая церковь дореволюционной Москвы: просветительская и благотворительная деятельность // Московские немцы: Четыре века с Россией. М., 1999. С.18-22.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой