Галина Ульянова

персональный сайт

При цитировании ссылка обязательна:galina

Ульянова Г.Н. Предприниматель: тип личности, духовный облик, образ жизни // История предпринимательства в России. Кн. 2. Вторая половина XIX – начало XX вв. М., РОССПЭН, 1999. С.441-466.

Содержание

1. Взгляд на проблему

2. Отношение к образованию

3. Роль семьи: преемственность, передача жизненного опыта

4. Религиозное чувство

5. Круг чтения и литературные пристрастия. Увлечение театром.

6. Одежда

7. Престиж — стремление к роскоши. 

 1.Взгляд на проблему

“У купеческого сословия как такового, есть своя культура и своя культурность; этот элемент исторических судеб русского купеческого сословия не только не изучен, но у сущности и не начат изучением в точки зрения социологической”, - писал В.Сторожев в “Истории Московского купеческого общества”, изданной в 1910-х гг.[1]

М. Приселков в эссе “Купеческий бытовой портрет ХVIII—ХХ вв.” заметил, что “стирая следы и память прошлого”, свое низкое происхождение, в дореформенное время купечество стремилось одворяниться"[2]. Уточняя и развивая формулировку Приселкова, хотелось бы сказать, что в пореформенное время купечество стремилось уже к образованности, видело приметы благородства в интеллигентском стиле жизни, как раньше в дворянском. Думается, в основном именно такая схема определяла культурную эволюцию купечества, его ценностные ориентации.predprinimatel

Нет сомнений, что предпринимательский слой был многолик и неоднороден, он находился в постоянном движении. Наряду с династиями, насчитывавшими от четырех до семи поколений (например, в Москве или крупных сибирских городах, как Иркутск), в купеческую среду стремительно врывались удачливые новички — вчерашние крестьяне. Начиная с конца ХIХ в. этот процесс стал интенсивней за счет того, что торгово-промышленное дело перестало быть уделом купечества, им стали заниматься представители высоких слоев общества, прежде всего дворянства и чиновничества, а также интеллигентских профессий (к примеру, инженеры). Но несмотря на эту оговорку, прежде всего в нашем очерке будет рассматриваться именно купечество, и лица, принадлежащие к нему по своим сословным признакам.

В последние годы о купечестве в связи с его культурной миссией в конце ХIХ—начале ХХ вв. издано немало книг[3], в том числе, мемуарной и жизнеописательной литературы. Несмотря на зачастую апологетический характер многих воспоминаний (да и современных очерков), эти и прочие источники содержат немало свидетельств, проливающих свет на культурный облик предпринимателей, на изменение в восприятии российским обществом фигуры купца в пореформенный период. Еще Б.Б. Кафенгауз в конце 1920-х гг. отметил: “Пользуясь мемуарной литературой, можно отчетливо представить домашний быт и мировоззрение купечества[4]. А “быт, — как писал Ю.М.Лотман,— это не только жизнь вещей, это и обычаи, весь ритуал ежедневного поведения, тот строй жизни, который определяет распорядок дня, время различных занятий, характер труда и досуга, формы отдыха, игры, любовный ритуал и ритуал похорон[5].

Само появление в начале ХХ в. целого ряда воспоминаний, вышедших из-под пера представителей предпринимательского слоя (Н.К. Крестовникова, Н.П. Вишнякова, Н.А. Найденова, П.А. Бурышкина и др.) говорило о саморефлексии купечества, свидетельствовало о появлении интереса к истории своего сословия среди просвещенных коммерсантов.

На наш взгляд, проблема эволюции духовного мира предпринимателей осознавалась уже современниками. Весьма точную датировку периода культурной трансформации купеческого слоя дал уже в 1880-х гг. блестящий знаток “первопрестольной” романист П.Д. Боборыкин в "Письмах о Москве": "До шестидесятых годов нашего века читающая, мыслящая и художественно-творящая Москва была исключительно господская, барская... В последние двадцать лет, с начала шестидесятых годов, бытовой мир Замоскворечья и Рогожской тронулся: детей стали учить; молодые купцы попадали не только в коммерческую академию, но и в университет, дочери заговорили по-английски и заиграли ноктюрны Шопена. Тяжелые, тупые самодуры переродились в дельцов, сознававших свою материальную силу уже на другой манер. ...Тягаться с некоторыми коммерсантами, поднявшимися уже до барского тона и привычек, нет возможности"[6].

Что же представляло собой купечество накануне 1860-х гг. ? Очевидно, что по сравнению с дворянством оно было забито и принижено. Однако внутри этой, уже внушительной по размерам социальной группы, существовал свой бытовой уклад и свое мировоззрение.

 

Обратимся к мемуарам. Екатерина Алексеевна Бальмонт, предками которой со стороны матери были известные московские обувщики Королевы, писала: “...Ко времени Чернышевского старокупеческий быт уже разрушался. Это тот момент его, который увековечил в своем творчестве Островский. В его пьесах из замоскворецкого быта, мы видим уже полное вырождение этого быта, одни его мертвые формы, лишенные живого содержания. Тут патриархальная власть старшего заменяется деспотизмом, грубым произволом сильного над слабым...[7]. Однако, автор воспоминаний не считала, что эта схема применима к жизни всех купеческих семей. Она отмечала, что в семье Королевых власть старших не переходила в деспотизм, потому что “живо было внутреннее содержание быта, его религиозная основа, и главное – благодаря уму и деловитости одних, мягкости и добродушию других членов семьи[8]

2.Отношение к образованию

По отношению к образованию все купеческие семьи можно разделить на два типа. В одних семьях детей воспитывали по старинке – мальчикам давали такое образование (например, в коммерческом училище), чтобы они могли вести дела фирмы, а девочек готовили к замужеству (выбирая им женихов через свах). В семьях, принадлежавших к элитному строю, осознавалась самоценность образования. Уже упомянутая мемуаристка Е.А. Бальмонт писала, что стремление к образованию детей у ее родителей было очень сильным (сведения относятся к концу 1860-х–1870-м гг.). На образование и воспитание они не щадили сил и средств, считая, что “образование – недостаток которого они так чувствовали в себе - главное в жизни[9]. Эта мысль внушалась детям с ранних лет.

Родителям Бальмонт, урожденной Андреевой (отец ее имел магазин колониальных товаров на Тверской, а мать — фирму по торговле обувью) подражали и ближайшие родственники, в частности, сестра отца Прасковья, жена богатейшего фабриканта-суконщика Каулина. Детям (у Андреевых было, кроме умерших в детстве, десять детей, у Каулиных – семь) нанимались учителя, обучавшие русской грамоте, немецкому и французскому языкам, священной истории, игре на рояле, гимнастике. (Интересная деталь: Прасковья Каулина училась музыке и языкам вместе со своими старшими дочерьми и, по воспоминаниям, с удовольствием болтала дома по французски и по-итальянски).

Любопытно то, что при этом у многих мемуаристов совершенно отчетливо звучит мысль, что старшее поколении предпринимателей, не являясь людьми с образованием интуитивно чувствовали необходимость содействовать наилучшему обучению детей. Например, С.И. Четвериков писал о своей теще Е.М. Алексеевой: “Вся так сказать физическая жизнь детей находилась под ее строгим контролем, но духовная их жизнь была ей совершенно чужда. Нужно отдать ей однако справедливость, что она всегда старалась обставлять дело их обучения лучшими научными силами[10].

Пройдя дома начальное обучение, и мальчики, и девочки выдерживали экзамены в престижные городские школы, где продолжалось их образование. К примеру, все дочери Алексея Ивановича и Агриппины Александровны Абрикосовых (сведения относятся к 1870-1880-м гг.) получали образование в “немецкой” школе при лютеранской церкви Петра и Павла[11]. Мальчики “из детей крупного родовитого московского купечества” традиционно посещали частную гимназию Креймана на Петровке в доме Самарина[12]. Но при этом, до начала 1890-х гг. поступление девочек в гимназию было событием. “Богатые купцы считали ниже своего достоинства отдавать своих дочерей в казенные учебные заведения — полагалось женскому полу получать образование дома, дабы не подвергать их опасности набраться дурных привычек от подруг и не заронить сомнения в окружающих в своих капиталах[13], - отмечал Ю.А. Бахрушин. Его мать, дочь богатого фабриканта-суконщика В.Д. Носова настояла, чтоб ее отдали в гимназию. Учась, она “поглощала невероятное количество книг, перемешивая Лессинга с Вернером и Гете с Марлитт”, занималась живописью и отдавала дань “обязательному тогда для представительниц ее пола рукоделию”, писала рассказы, увлекалась фотографией, “всюду таская за собой во время прогулок тяжелый первобытный фотоаппарат и неуклюжую треногу”. При этом ее все больше захватывали “педагогика и вопросы самообразования и самовоспитания”, потому что после смерти матери на ее плечи легла задача воспитания своих младших сестер[14]

Конечно, в среде купечетсва наблюдались и совершенно выдающиеся случаи, когда образование, соединяясь с природной одаренностью, порождало в одной семье целую когорту выдающихся личностей. Хрестоматийным примером в этом смысле является семейство чаеторговцев Боткиных, второе поколение которых дало русской культуре публициста Василия Боткина, выдающегося врача-клинициста С.П. Боткина и историка искусства и мецената М.П. Боткина.

Купеческая среда порождала сильные, волевые характеры, а деньги позволяли реализовывать судьбу, не подчиняясь общепринятым нормам. Здесь любопытны некоторые женские жизнеописания, к примеру, Анны Ивановны Волковой — жены банкира, которая стала видной публицисткой и издательницей одного из первых российских женских журналов, и одной из известных в Европе русских женщин-врачей А.А. Абрикосовой.

В семейном предании самых знаменитых русских кондитеров Абрикосовых содержится история Агриппины Абрикосовой-младшей (Грани), насильно выданной замуж за помещика Тюрюкова и увезенной им в имение, где оказалась другая семья. Граня мучительно страдала, пока не была оттуда тайно вывезена братом Николаем (он учился в Московском университете). Любящий брат сумел понять высокие интеллектуальные способности своей сестры и обеспечил ее средствами для учебы – вначале на Бестужевских курсах в Петербурге, а потом в Дрездене, где девушка занималась математикой у лучших профессоров[15]. Напомним, что ситуация относится к первой половине 1880-х гг. При этом брат наставлял сестру, что “в России для женского труда пути так же узки, как и везде”[16]. Это прибавило девушке упорства и она поступила в Париже на медицинский факультет, где была единственной женщиной среди студентов. Абрикосова стала ученицей Шарко и защитила диссертацию на степень доктора по невропатологии. Она имела хорошую практику во Франции[17].

Показательно, что крайним выражением стремления лиц купеческой среды к образованности становился фактический разрыв с образом жизни и занятиями своей “материнской” социальной группы. В целом ряде источников сохранились свидетельства о том, что молодежь в ряде купеческих семейств отличало неприятие купечества, как слоя к которому они принадлежали. Купеческие потомки уходили в науку, искусство, дипломатию и другие сферы деятельности.

Стремление к образованности было характерным не только для столичных купцов. Провинциалы не хотели отставать. Одна из мемуаристок писала о своей бабушке, уроженке г. Елабуги Пермской губ. “ее рано овдовевший отец, купец среднего достатка, обожал свою единственную дочь и отличался эксцентричным характером. Юлиньке Любягиной в пятнадцать лет разрешалось курить. Она была первой девушкой в городе, получившей среднее образование. Для этого отец возил ее в Казань! В Елабуге никому и не снилась женская гимназия[18]. Дело происходило в 1869-1870 гг. Примечательно, что окончившую гимназию дочь Любягин выдал замуж шестнадцати лет за местного купца Василия Михайловича Зубкова.

Если до 1850-х гг. в среде купечества господствовала высказываемая старшим поколением точка зрения, что “наука только отбивает от дела”[19], то уже начиная с 1870-х гг. купцы стремились дать детям хорошее образование. Причем, если в 1860-1880-е гг. большинство предпринимателей считало достаточным получение детьми прикладного образования — в коммерческих школах и реальных училищах, то с 1890-х гг. наблюдалось все большее стремление к тому, чтобы купеческие дети получали классическое образование, а после окончания гимназии (открывавшей широкий культурный горизонт) получали престижный университетский диплом или диплом высшего технического вуза.

Вызревание взглядов на образование и осознание его необходимости постепенно привело и к изменению воззрений на просвещение рабочих. Усложнение технического строя российских промышленных предприятий требовало от рабочего определенной сноровки и определенных знаний. Фабричный инспектор Гвоздев (чуждый идеализации и выразивший свои воззрения на положение русского рабочего в формуле “Море людского горя и беспредельный океан народной темноты”) описывал одного известного ему фабриканта так: “основное его отличие от общей массы фабрикантов состояло в том, что он смотрел на служащих и рабочих не как на своих слуг и рабов, а как на работников одного общего дела, он не держался обычного взгляда — “нанялся—продался”, не считал себя царем своей державы, а простым обыкновенным смертным. В просвещении он видел главный рычаг, двигающий промышленность. В то время, когда другие фабриканты боялись еще всякого просвещения, как чумы и заразы, он не только завел у себя на фабрике школы и библиотеки, но путем постройки школьных зданий и выдачи субсидий он добился того, что вокруг его фабрики при радиусе более 10 верст земствами двух уездов было открыто столько школ, что почти обеспечивалось всеобщее обучение. На фабрику неграмотных вновь он не принимал и таких насчитывались единицы[20]. Описываемый фабрикант (а Гвоздев инспектировал Владимирскую губернию с множеством текстильных предприятий всероссийского значения) образцово поставил все учреждения для рабочих “до театра включительно”, создал при фабрике “курсы для рабочих, со множеством отделений для лиц различной подготовки, где преподавались преимущественно общеобразовательные предметы[21]. Однако, и в начале ХХ в. такие фабриканты не представляли массового явления в России.

Одновременно среда предпринимательской элиты в начале ХХ в. давала образцы великолепных взлетов научных способностей (уже приведенный пример Агриппины Абрикосовой-младшей) и проявлений интеллектуального блеска, профессионально не приложимых, но свидетельствующих о культурном уровне и полученном образовании — одна из представительниц богородской династии суконщиков Елагиных на досуге “увлекалась решением задач высшей математики”[22].

3.Роль семьи: преемственность, передача жизненного опыта

Генеалогическая устойчивость купеческих династий была залогом благополучия торгового или промышленного дела, начатого представителями старшего поколения. Роль семейных традиций в жизненном укладе предпринимателей была очень велика. Не случайно, в купеческой среде значение семьи в материальном и нравственном благополучии человека признавалась очень высоко[23].

Во многом это было связано с проблемой преемственности, причем преемственность капиталов безусловно сопровождалась преемственностью отношения к своему торгово-промышленному делу. Надо отметить, что фактически до начала 1880-х гг. (когда дети предпринимателей стали получать нормальное среднее и высшее образование) приобщение к торгово-промышленной деятельности происходило очень рано. Например, Сергей Владимирович Алексеев (отец Станиславского) начал работать в конторе отца с 14 лет, впоследствии он стал председателем правления Товарищества “Владимир Алексеев”[24]. Н.А. Найденов работал в фамильном фабричном деле с 15 лет[25]. В возрасте 14-16 лет начинали участвовать в семейном деле и многие другие представители бизнеса.

В купеческой среде распорядок жизни семьи долго удерживал патриархальные черты. По выражению одного из мемуаристов, “Семейный быт был построен “на самодержавном начале”. Всей властью обладал старший мужчина в семье: отец или старший брат, изредка вдова купца (формально, а иногда и фактически возглавлявшая дело после смерти мужа).

Ярко раскрывается купеческая мораль в таких документах, как духовные завещания. К примеру П.С. Малютин, потомственный купец-первогильдеец, владелец двух бумаготкацких фабрик в Москве и губернии, химического и стекольного заводов, золотых приисков и лесных дач, человек очень богатый (имел также два дома и две лавки в Москве), оговаривал в завещании условия наследования нажитого им четырьмя его сыновьями так: “Сыновья мои должны получить равные части каждый, но если бы, чего Боже сохрани, который либо из них оказался неблагонадежным к сохранению своей собственности, по образу жизни и неприличному и предосудительному поведению, в таком случае уполномачиваю и прошу гг. душеприказчиков, без всякого посредства начальства, всю его часть из благоприобретенного имения моего оставить в торговых оборотах прочих сыновей моих, а его братьев, и удалив самого его от всех действий по торговле и по хозяйству не давать ему никаких отчетов, а выдавать только на содержание его в каждую треть года по усмотрению душеприказчиков деньгами не более однакож тысячи рублей в треть до тридцатипятилетнего возраста его[26]. В случае если сын и после наступления 35 лет не образумится, меры предусматривались еще более жесткие, причем гипотетический расточитель отцовского наследства именовался далее в документе как “неблагодарный сын”, “сын, недостойный попечения моего”. Текст завещания демонстрирует, что расточительство почиталось завещателем самым низким из поступков.

Чтобы избежать потери семьей нажитого имущества завещатели-купцы составляли подробнейшие тексты завещаний, оговаривая все суммы и условия их перехода к наследникам. При мночисленности купеческих семей число наследников часто исчислялось в несколько десятков. К примеру, купец в третьем поколении, владелец двух фамильных текстильных предприятий Д.С. Сопов, умерший в 1892 г., в подробной росписи распорядился о выдаче разных денежных сумм и имущества 28 родственникам[27].

Начиная с 1880-х гг. получение детьми хорошего образования, осознается купцами как важный компонент жизненного успеха. К примеру, все три сына Рукавишниковых (Иван, Николай и будущий московский городской голова Константин) учились в Императорском Московском университете на физико-математическом факультете. Родители надеялись, что хорошее образование станет основой для умножения семейного богатства. После университета Н.В.Рукавишников по желанию отца, готовившего себе преемника в семейном бизнесе, учился металлургии в Горном институте. И когда неожиданно 25-летний Николай решил отдать себя не руководству семейными горнорудными предприятиями, а стать директором исправительного приюта, то гневу отца не было границ. В красочной беллетризованной манере описывает ситуацию биограф: “Отца, Василия Никитича, ошеломило известие о решении сына. “Что за блажь! – негодовал он. – Если это заведение пришлось тебе по душе, жертвуй ему часть своих доходов – на то твоя воля. Но из чего же собой-то жертвовать ? Тебе еще надо пожить для себя”.

“Вопрос не в деньгах, – отвечал Николай,– а жить для себя. как живут другие, я не могу: у всякого свой удел”.

Долго говорил отец, но не убедил сына и наконец решил: “Ну, Христос с тобой. Ты уже не ребенок, делай, как знаешь, но чтоб я тешился твоей выходке, этого не жди[28].

Отметим, что личность Рукавишникова (по своей одухотворенности и широким культурным интересам) производила большое впечатление на многих. В этот период в Москве был с визитом известный английский проповедник, настоятель Вестминстерского аббатства Стэнли. Он несколько раз посетил приют, с интересом вникал во все детали и вынес очень сильное впечатление от увиденного. Вернувшись в Лондон, он в первой же своей проповеди сказал о Н.В. Рукавишникове: “Я могу умереть спокойно: мне удалось видеть праведника”.

В пореформенный период в ряде старых купеческих династий начинает осознаваться некая кастовость своего круга, происходит кристаллизация своей социальной идентичности. Это выражалось в известной щепетильности “купеческой аристократии” в отношении тех лиц, которые принимались или не принимались в узкий круг избранных. Ю.А. Бахрушин отмечал: ”Так, считалось недопустимым принимать на званых вечерах выскочек, то есть быстро разбогатевших на удачных спекуляциях купцов без купеческих родословных или купцов, получивших дворянство[29].

4.Религиозное чувство

Известно, что представители купечества, становление которых пришлось еще на дореформенное время отличались большой религиозностью. Здесь можно назвать Прохоровых, один из представителей которых, Тимофей Васильевич являлся автором двух написанных в духе евангельских истин трактатов "О богатении" и "О бедности". Следуя словам отца, произнесенным им на смертном одре: "Живите не для богатства, а для Бога, не в пышности, а в смирении"[30], братья Прохоровы и их потомки в пореформенное время делали для рабочих своих предприятий много больше того, что предписывалось законодательством (при Трехгорной мануфактуре был госпиталь на 75 кроватей, родильный дом, школа, ремесленное училище, детский сад и другие бесплатные заведения, включая дома дешевых квартир). Представители младших поколений Прохоровых которые в быту были совершенными европейцами, прекрасно образованными, - регулярно ездили на богомолье в знаменитые монастыри.

Интересные свидетельства насчет благочестивости, бытовавшей в купеческой среде, содержит также история семьи Вишняковых. Сын П.М. Вишнякова писал, что его отец не ходил в театр, разгул и пьянство презирал, а весь отдых заключался в том, что отец ходил в праздник в церковь. Кроме приходской церкви Петр Михайлович Вишняков изредка ездил в Нижегородский Крестовоздвиженский монастырь ко всенощной (когда по нескольку месяцев в году находился на Нижегородской ярмарке), а также “в гости к знакомой игуменье, которая присылала ему в подарок сливок и сотов[31]. Нет сомнения, что знакомство с видными представителями клира были связаны с профилем торгово-промышленной деятельности Вишнякова — владельца фабрики в Москве по производству золотоканительного товара, наиболее широко использовавшемся при украшении церковного убранства.

Сын Вишнякова прямо отмечал у отца “религиозность как фундамент всего его мировоззрения”, в которой “коренился, как всегда, большой устой нравственной силы[32]. И далее: “Он горячо веровал в Божественный Промысл и в те догматы, которым учит церковь, не мудрствуя лукаво. К самому упоминанию имени Божия он относится с особым уважением и пишет обыкновенно слово БОГ большими буквами[33]. Мемуарист, который являлся культурным русским интеллигентом рубежа ХIХ—ХХ вв., (и многолетним гласным Московской городской думы) дал любопытный комментарий к поведению отца, написав, что “отец был благочестив в лучшем смысле слова, без всякого оттенка ханжества, суеверия и фетишизма[34], ибо не придавал преувеличенного значения обрядовой стороне религии, непомерно частому посещению церквей, частому служению молебнов, собиранию реликвий.

Благочестие как семейная традиция поддерживалась благодаря религиозному настрою женщин в купеческих семьях. Портрет такой хранительницы религиозного начала дан биографом семьи Рукавишниковых, писавшей о жене известного миллионера-золотопромышленника В.Н. Рукавишникова: “Женщина глубоко религиозная, она поддерживала свято сохранившиеся в семье ... патриархальные предания, большею частию утраченные между нами. В великолепном доме Василия Никитича стоят образницы с богатыми иконами, пред которыми теплятся неугасимые лампады; стоят аналои, на которых лежат Евангелие или святцы. Никто не принимается за утренний чай, не вкусив предварительно просфоры; от соблюдения строгого поста избавляет лишь болезнь; ... прогул обедни в праздники немыслим[35].

Религия определяла распорядок жизни. Периоды в жизни купеческой семьи в течение года определялись церковными праздниками (да временем Нижегородской и более мелких ярмарок, сроки которых, в свою очередь, тоже приурочивались к двунадесятым праздникам или дням местночтимых святынь). В соответствии с православными традициями устанавливалась манера питания. Жена банкира А.И.Волкова (урожденная Вишнякова) писала о строгих порядках в купеческой среде: “Церковная служба на первой, четвертой и страстной неделях посещалась всеми членами семьи... Кто говел, тот ходил к заутрене в 7 часов утра, к часам или обедне в 10 часов, и в 4 часа к вечерне или к мефимонам. Говельщикам запрещалось пить чай до обедни в среду и пятницу, и все обязаны были подчиняться этому правилу, за исключением детей и младенцев. Последние тоже ели постную пищу. Скоромная пища. олицетворенная в молоке матери или кормилицы, допускалась только три поста, как родится ребенок, т.е. Великий, Петровский, Успенский и Рождественский: главными считались в числе трех все, кроме Петровского. По окончании этого срока младенцев питали постным одинаково со взрослыми[36]. Но с течением времени строгость в держании постов приняла новые формы. Непрерывный цикл производства делал невозможным для крупных фабрикантов соблюдения поста по всем правилам. Например, П.М.Третьяков “не постился, но из принципа воздержания выбирал себе на весь Великий пост одно какое-нибудь блюдо: либо рябчика с соленым огурцом, либо шницель с яйцом и огурцом и т.п. И это одно блюдо ему подавалось ежедневно к обеду[37].

Исполнение обрядов по религиозным канонам строго практиковалось для глубоко верующих персон. В 1913 г. в Москве умерла 66-летняя Анна Николаевна Блохина, старая девица, правнучка известных московских купцов дореформенного времени А.П. Шестова (московского городского головы в 1843–1845 гг.) и Д.А. Лухманова (коммерции советника, владельца Охотного ряда). Умершая была очень богата — она оставила более 400 тыс. руб. Московскому купеческому обществу на устройство богадельни имени Блохиных. Примечателен текст завещания Блохиной, открывающий ряд любопытных деталей купеческого быта. Но прежде следует заметить, что из воспоминаний А.И. Волковой, кузины А.Н. Лухмановой, известно, что детство и юность Блохиной протекали в светской обстановке — с детскими балами, поездками за город и т.п. Одинокая жизнь Блохиной, по очереди похоронившей родителей и брата Сергея, привела ее к жизни “в Боге”, к соответствующему строгому соблюдению обрядовых норм христианства. Блохина завещала чтобы был “гроб белый кашемировый, положить в белом платье, венков на гроб не класть, лишь в гроб живые цветы”[38]. Облачение Блохиной и цвет гроба показывали, что она умерла старой девой[39]. Покойница завещала также в день похорон заказать для церкви великомученицы Екатерины траурные свечи для полного освещения, сделать обед для нищих на Солянке (где была известная бесплатная столовая) на пятьдесят человек, и выдать в Голицынскую богадельню для неизлечимых по рублю на человека и по калачу.

Весьма примечателен приводимый в завещании список икон, принадлежавших Блохиной: “1) икона Владимирской Божией Матери, низаная жемчугом, 2) икона Скорбящей Божией Матери, низаная жемчугом, 3) икона Спасителя с Евангелием, 4) Святой Великомученицы Варвары, 5) Неопалимой Купины, 6) Блаженное Чрево, 7) Антипия Чудотворца, 8) Сергия Преподобного”[40]. Эти восемь икон надлежало передать в церковь Екатерины мученицы, “поместить в один киот” и “вписать в церковную книгу с обозначением, кто и когда пожертвовал”. Еще четыре иконы — “большую икону Спасителя”, “большую икону Божией Матери”, икону Взыскание погибших в серебряной вызолоченной ризе, икону Николая Чудотворца, низанную жемчугом — были пожертвованы в церковь Блохинской богадельни в Суздале, Пять икон — Спасителя Благославляющего, Спасителя Нерукотворенного, Митрофания, Сергия Преподобного, великомученицы Екатерины, и все небольшие образа покойница завещала оставить в доме на Ордынке (где надлежало быть богадельне) и разместить по комнатам. По воле же Блохиной в здании учреждаемого приюта должны были остаться “старинные стоячие и висячие часы, портреты и шкаф с книгами и альбомами[41].

Особенно истовое отношение к религии отличало старообрядческую среду. Известный московский богач Козьма Терентьевич Солдатенков, имевший роскошную усадьбу на Мясницкой, где, по свидетельству П.И. Щукина имелась диванная в арабском стиле и большая библиотека, оборудовал молельню, где служил сам Солдатенков со своим родственником, торговцем старопечатными книгами С.Т. Большаковым, “для чего оба надевали кафтаны особого покроя[42]. (Впрочем, неукоснительное отправление культа и активное участие в делах Рогожского кладбища сочетались с тем фактом, что Солдатенков состоял в гражданском браке с московской купчихой-француженкой Клеманс Дюбуи).

Одновременно со строгой религиозностью, не считалась грехом, особенно среди женщин купеческой среды страсть к мистическому, суеверному.

П.И. Щукин писал, что к его матери (дочери известного чаеторговца П.К. Боткина) ходила старуха-француженка Марья Ивановна Кондриян для занятий гаданьем, спиритизмом и верченьем столов[43]. Характерно при этом, что осознавая некую пагубность подобных пристрастий, детей во время этих сеансов всегда выгоняли из комнаты. Но одновременно из мемуарных записей известно, что “отец был очень набожный человек”, заставлявший будить детей чуть свет для совместного посещения ранней обедни[44].

Таким образом, религиозность воспринималась в предпринимательской среде как безусловная добродетель. В известной степени это было связано с коллизией преследования старообрядчества. Показательно, что ярая приверженность к религиозным устоям многих представителей поколения купцов 1860—1880-х гг. имели корни в этом конфликте. Как показывает анализ биографического материала, наиболее ревностные поборники благочестия выходили либо из твердо стоявших на позициях старообрядчества, либо из перешедших в официальное православие и безоглядно отдавшихся защите своего религиозного выбора.

В этом смысле интересна малоизвестная фигура московского торговца восковыми свечами (и владельца воскобелильного завода) Владимира Андреевича Сапелкина. Полвека его жизни протекли в расколе, а последние десять лет в православии. Надо сказать, что переход из раскола был для Сапелкина весьма мучительным, и принятию решения предшествовало углубленное изучение назидательной литературы. Выйдя из раскола, он стал и сам сочинять тексты, обличающие неправоту раскольников. Рефлексия Сапелкина в отношении вопросов религии выразилась также в том, что он вел, дневник, куда заносил свои духовные сомнения и размышления. Кроме того, Сапелкин давал немалые деньги на православные церкви и издание книг, призывавших против раскола[45]. Сапелкин собирался закончить свою жизнь в иночестве.

Подобные примеры имелись среди московских старообрядцев, и несомненно имели большой резонанс как примеры подвижничества. К примеру, на закате жизни (после смерти жены) ушел в иноки московский текстильный фабрикант Иван Петрович Бутиков (1800—1874)[46]. Другой пример — Дарья Давыдовна Морозова (1812—1888), жена Абрама Саввича. Похоронив мужа (которого пережила более, чем на 30 лет) и вырастив детей, она закончила земной путь как "в инокинях схимница Девора"[47].

С религиозным чувством были напрямую связаны филантропические поступки. Обязательность пожертвований провозглашалась христианством, а для богатых эта обязательность усугублялась по причине греховности богатства, что не раз подчеркнуто в Библии. Видимо поэтому, на благочестии как одной из основных черт купеческого поведения акцентировалось неизменно внимание в жизнеописаниях и мемуарах предпринимателей.

            В жизнеописании Ф.Я. Ермакова показано, как тяжело горевал он, потеряв в течение года жену, отца и сына. Биограф пишет, что "смерти любимых, дорогих и близких лиц терзали сердце Флора Яковлевича, но это же самое послужило к тому, что направило его мысли в другую сторону. Мысль ликвидировать фабричные дела запала глубоко в сердце, и за этой мыслью восстала во всей чистоте и привлекательности другая - послужить Богу и лице ближних"[48]. В течение 20 лет Ермаков  постепенно ликвидировал свои фабричные дела,  одновременно тратя средства на строительство храмов и богаделен, и в старости всецело отдался делам молитвы и благотворения. Он щедро жертвовал, , в частности, когда умерла его родная сестра, монахиня Феофания, он разослал в память ее по 3 тыс.руб. в 50 русских монастырей (всего 150 тыс.руб.).

И наконец, следует отметить еще один момент. Похоже, что твердое, неколебимое отношение к вере в купеческой среде способствовало упрочению деловой репутации того или иного бизнесмена. В отсутствие письменных документов (которые входили в практику деловой жизни очень постепенно) “верность Богу” ассоциировалась с твердостью и надежностью в сдержании слова при устном заключении контракта. Любопытна в этом смысле дневниковая запись купца Медведева, где он описывает своего приятеля и покупателя Боголепова:”я что-то его сильно опасаюсь, и точно ренегат, может ли быть верен дружбе и чести, когда изменил Религии (так у автора — Г.У.), что стою для его я[49].

5.Круг чтения и литературные пристрастия. Увлечение театром.

Вплоть до последней трети ХIХ в. основной круг чтения предпринимателей составляла назидательная литература. Жизнеописания видных москвичей из купечества, изданные на рубеже ХIХ-ХХ вв., прямо указывают на это.

Примечательно, что в духе этой литературы составлялись и биографии самих купцов. К примеру, биограф С.В. Алексеева отмечал: "Родители его были люди очень набожные и строго соблюдали религиозные обряды. Набожность эту и любовь к церкви передали они всем детям своим, в том числе и младшему. Но не одни только обряды православной церкви занимали ум и душу Сергея Владимировича: учение Христа — любить ближнего, как самого себя, — глубоко запало в его душу и сроднилось с ней"[50]. Такие описания уклада жизни, в которых усиленно подчеркивались заведомо положительные качества в именитых купеческих семьях типичны для апологетической литературы. Но одновременно этот вид источника высвечивает черты моральной и культурной самооценки предпринимателей, высоко ставивших в своей среде — благочестие, сострадательность к несчастному, ревностное соблюдение обрядов.

Однако, наблюдался постепенный выход за круг чтения исключительно назидательной литературы. Этот выход, на наш взгляд, шел по двум линиям. Одну линию представляла тяга к миру литературы и искусства взрослых представителей предпринимательской среды, так сказать, самообразование. Другой линией было постоянное окультуривание молодых поколений предпринимательского слоя через самое лучшее, по меркам времени, образование и воспитание. А в третьем случае могло произойти совпадение этих двух линий, и это порождало выдающиеся явления национальной культуры, такие, как Третьяковская галерея, музей С.И.Щукина или театр С.И. Мамонтова.

Для иллюстрации первого варианта, приведем несколько строк из дневника купца Медведева. Он пишет: “Любимые мои занятия: Чтение книг, Слушание пения и музыки. Театр. Да летом природа, путешествия и прогулки[51]. Этот дневник, относящийся к последним дореформенным и первым пореформенным годам, является одним из немногих дошедших до нас текстов исповедального характера, вышедших из под пера представителя купечества. Среди прочитанных книг упомянуты “Путевые писмы Давыдова по Грецыи” (орфография автора - Г.У.), которую Медведев брал “читать на прогулки и сравнивал свои впечатления”[52]. В дневнике содержатся конспекты некоторых прочитанных сочинений, например, “Житие и славные дела Государя Императора Петра Великого” (книга была издана в Венеции в 1772 г.).

Образ жизни культурного “элитного” купечества по стилю и характеру времяпрепровождения мало чем отличался от дворянского. Начиная с 1880-х гг., летом, на дачи в Кунцево съезжалась вся купеческая московская знать - Солдатенковы, Третьяковы, Боткины, Солодовниковы, Коншины, Щукины, Крестовниковы, Морозовы-тверские, Востряковы, Сорокоумовские - с многочисленными домочадцами. Дни и вечера проходили в прогулках, разговорах, музицировании. Интересно, что семейное чтение (как подметила А.П. Зилоти) ориентировалось, главным образом, на серьезную литературу: "...Встречались  и беседовали о политике, злобах дня и более всего о новых книгах. Одно за другим выходили сочинения Печерского "В лесах" и "На горах"; "Анна Каренина" Толстого; сочинения Достоевского и Тургенева; читались всеми "Вестник Европы", "Русский вестник" и "Отечественные записки". Выросшая молодежь ... обсуждала все эти книги; перечитывала "Войну и мир" ..."[53].

В начале ХХ в. по своим культурным запросам многие представители культурной купеческой среды мало чем отличались от представителей интеллигентских профессий. Пристальный интерес к философской литературе наблюдался у многих, включая женщин. Ю.А. Бахрушин писал: “На книжных полках матери замелькали имена философов-этиков. Лао-Цзы, Конфуций, Лев Толстой, Чаннинг, Платон, Паскаль, Ларошфуко и другие стали ее постоянным чтением”[54].

Представители купечества становились не просто страстными библиофилами, но знаменитыми коллекционерами книжных редкостей. К наиболее интересным собраниям относились коллекции А.И.Хлудова (700 книг кирилловской печати и свыше 500 рукописей ХV—ХIХ вв., в том числе, “Просвещение” Иосифа Волоцкого и сочинения Максима Грека), Ф.Ф. Мазурина (редкие рукописи и издания ХIV—ХIХ вв., включая письма Петра Великого), Павла В. Щапова (печатные издания, начиная от первопечатника Ивана Федорова и до 60-х гг. ХIХ в., всего свыше 40 тыс. томов[55]). К слову сказать, за исключением Щапова, окончившего историко-филологический факультет Московского университета (он был учеником Ф.И. Буслаева), почти все купцы-библиофилы (известные до конца ХIХ в.) приобретали свой обширный кругозор в результате самообразования и редкостной увлеченности книгой.

Многие культурные московские купцы становились завзятыми театралами. Павел Михайлович Третьяков “с юных лет потихоньку “удирал” в театр или оперу... Боготворил Базио, сестер Маркези, Ольдриджа, Живокини, Самойлова, Щепкина и всю плеяду звезд того времени[56]. В 1890-х гг. увлечение театром стало всеобщим — “московское купечество бурно увлекалось театром, любительские спектакли были самым модным развлечением, домашние театральные кружки нарождались, как грибы после дождя. Был серьезный, полуделовой кружок Мамонтова, был таинственный и замкнутый Алексевский кружок, был и ... довольно-таки анархический и беспрограммный Перловский кружок[57]. Домашний театр был в 1870-х гг. в усадьбе “Черемушки” Якунчиковых. В спектаклях играли родственники и знакомые[58]. Хозяин усадьбы Василий Иванович Якунчиков был “по душе большой музыкант-любитель, находился всегда в связи с Московской консерваторией, жил с ней рядом — на Кисловке —дом его всегда был полон музыкантами”. Сам Якунчиков “играл на скрипке, имел великолепного страдивариуса[59].

6.Одежда.

Интересные штрихи к характеристике купечества добавляют бытовые детали и манера одеваться. Почти до конца ХIХ в. употреблялись в купеческой среде выражения “ходить, одеваться по-русски, по-немецки”. Фактически, они служили для определения общественных групп внутри предпринимательского слоя. Ходившими по-русски были те, которые “имели волосы на голове, обстриженные в кружок (называлось “в скобку”), с пробором в средине, употребляли длинные сюртуки, причем некоторые из них носили сапоги “бураками”, прикрывавшие собою брюки (были и такие, которые вместо сюртуков употребляли поддевки на крючках, что преимущественно встречалось у старообрядцев)”. Ходившими по-немецки считались “брившие усы и бороды (допускались при этом лишь бакенбарды), имевшие остриженные на голове волосы (если существовал пробор, то он был на боку) и носившие короткие сюртуки[60].

Эта схема была верна для большинства представителей купечества, однако в среде купеческой элиты уже встречался свой оригинальный способ облачения и поведения, выражавший индивидуальные черты личности. К примеру, Владимир Семенович Алексеев (по описанию Вишнякова) в 1860-х гг. выглядел следующим образом: “Грузный старик среднего роста, с большой седой головой, выстриженный под гребенку, крупными чертами гладко выбритого лица и выдающейся толстой нижней губой. Живо сохранилась у меня в памяти его сутуловатая фигура, облеченная в длинный черный сюртук, его ласково равнодушные манеры важного барина, тихая, вежливая речь и ароматный запах гаванской сигары, которую он не выпускал изо рта[61].

В то же время, раскованность и органичность в купеческой среде была нечастым явлением. Для большей части представителей купечества привыкание к современным формам светского общения, например совместные обеды в дружеском кругу или поездки с визитами друг к другу, было весьма тягостным делом. Медведев описал в дневнике обед в купеческом доме, где он был в числе других приглашенных: “...За столом посмотришь: кругом люди коротко острижены, чисто выбриты, по платию хоть на картину, но молчат как рыбы, ни живого слова, ни резкой мысли, как бутто дали обет молчания[62]. Одеться и сделать прическу по моде было делом гораздо более простым и быстрым, чем обучиться новому стилю поведения, усвоить новые культурные навыки.

Прошло два-три десятилетия и ситуация стала другой. Представители купеческой элиты в последней четверти ХIХ в. придавали большое значение своему внешнему виду. Алексей Александрович Бахрушин “всегда был по моде одет с некоторым налетом индивидуального вкуса, граничащего, но не переходящего в эксцентричность. Когда стали носить мелкие маленькие котелки, его котелок был немного мельче и меньше обычных, широкая шелковая тесьма, которой обшивался борт пиджака, была у него немного шире, чем у других, и его толстая променадная трость была чуть-чуть толще, чем у его знакомых франтов[63].

Однако же в Москве, как и в других городах, встречались и совершенно патриархальные по внешнему виды типы купцов. Один из мемуаристов дает следующую характеристику торговцу зеркалами и церковной утварью Бакланову, в доме которого он прожил несколько лет (на рубеже ХIХ—ХХ вв.): “расчесанный на прямой пробор, с черною до синевы бородою, с тяжелыми, сычьими глазами и колкими, сычьими же бровями, кирпичнолицый, плотно сбитый Иван Трофимович, сумрачно выплывавший иногда к чайному столу в длинном затрепанном сюртуке, а также и его супруга, ко всему равнодушная, с каким-то смытым с лица лицом женщина, в лиловой кружевной кофточке, казались мне в свое время не живыми людьми, а какими-то персонажами из комедий Островского[64]. Несмотря на внешний вид хозяев, в доме Баклановых шла кипучая жизнь, вдохновительницей которой была сестра хозяйки, энергичная 30-летняя женщина, в противоположность своей сестре ходившая летом в белых, а зимой в черных хитонах, со стриженными волосами и с насурьмленными бровями. В обстановке почтенного купеческого семейства она устраивала литературные чтения и дискуссионные вечера, на которых собиралась вся знакомая молодежь.

Таким образом, и в силу обширности предпринимательского слоя, и в силу значительного культурного разрыва между представителями купеческой элиты и представителями среднего и мелкого купечества, картина быта была достаточно мозаичной.

К началу ХХ века эта ситуация лишь усложнилась. Вся обстановка культурной жизни русского общества была пронизана смятенностью и одновременно необузданностью. Ф. Степун, описывая судьбу купеческой семьи Баклановых, подметил, что среди ее представителей “к величайшему удивлению дожившей до старости матери, оказались и талантливые поэты, и восторженные безумцы, и крайние революционеры, и ярые белогвардейцы”. Размышляя над выявленным феноменом, он отмечал, что “такая яркость психологического спектра купеческой “серости” весьма характерна для предреволюционной России[65].

Именно многокрасочностью этого спектра видный философ и культуролог Степун объяснял “изумительный расцвет русской культуры, о котором говорят имена меценатов Третьяковых, Шанявских, Морозовых, Щукиных, Рябушинских, Мамонтовых и т.д., так и страшные срывы русской либеральной революции в кровь и ужас большевизма: ведь удалось же Горькому в 1905 году собрать среди именитой русской буржуазии громадные деньги на революцию, т.е. на ее собственное изничтожение[66].

7.Престиж — стремление к роскоши. Тщеславие и скупость.

Оригинальность, возможность все позволить себе за большие деньги порождала в среде купечества немало эксцентриков. Деньги пьянили, вызывали азарт вседозволенности. Не только ряд лиц, но и целых династий были известны своими выходками, порой на всю Россию. Дочь П.М.Третьякова писала: “много было самодуров в нашей Белокаменной, но самыми знаменитыми из них, понаслышке, были Мамонтовы и Хлудовы. Даже была специальная терминология: “мамонтовщина” и “хлудовщина”[67].

Наиболее ярко описал фигуру одного из братьев Хлудовых — Михаила Алексеевича — В.Гиляровский. Гиляровский называл М. Хлудова “притчей во языцех”, удальцом и силачом, страстным охотником и искателем приключений. Отправившись в Среднюю Азию по торговым делам, Хлудов не только напечатал в “Русских ведомостях” серию интересных очерков о Средней Азии, но и увлекся охотой на тигров. Там он приручил огромного тигра, которого привез в Москву и держал как собаку. Экстравагантные выходки Хлудова будоражили Москву, особенно его знаменитые пиры “на которых он появлялся всегда в разных костюмах: то в кавказском, то в бухарском, то римским полуголым гладиатором с тигровой шкурой на спине, что к нему шло благодаря чудному сложению и отработанным мускулам... А то раз весь выкрасился черной краской и явился на пир негром. И всегда при нем находилась тигрица, ручная, ласковая, прожившая очень долго, как домашняя собака[68]. Не меньше, чем приручение тигрицы поразила московскую публику и другая выходка Хлудова — после свадьбы он подарил свой молодой жене огромный ящик, в котором в качестве подарка находился огромный живой крокодил.

У Алексеевых, основой богатства которых было золотоканительное производство, в особняке на Рогожской был маленький балкон с золотыми перилами. Неизвестно, было ли это сделано ради бахвальства (или по другой причине), однако, “когда говорили о богатствах Алексеевых, поминали эти перила и серебряные подковы рысаков, которыми будто бы щеголяли не знавшие счета своим деньгам Алексеевы”.[69] “П.И.Щукин свидетельствовал, что “в отдельных номерах Сандуновских бань московскому генерал-губернатору В.А. Долгорукову, Козьме Терентьевичу Солдатенкову и богатым невестам подавали серебряные тазы и шайки[70].

Желание прославиться было неукротимым. Если получивший богатство от родителей купец не мог приобрести известность на торговом поприще, то он пытался удовлетворить свою гордыню, например, через крупное пожертвование[71] а когда в начале ХХ в. и крупным пожертвованием трудно стало поразить общественное мнение, то можно было использовать пожертвование, как повод обратиться к самому государю императору.

Уже незадолго до 1 мировой войны, в 1912 г. московский купец М.Д. Орлов всеподаннейше ходатайствовал о передаче им Московскому купеческому обществу дома № 12 (стоимостью около 200 тыс.руб.) на Арбате, чтоб на доходы с недвижимости построить богадельню. Подобных пожертвований было немало, однако пожертвование Орлова выделяется тем, что Орлов непременно желал сделать так, чтобы об этом его благородном поступке узнал сам император.

Сам Орлов принадлежал к среднему купеческому слою. Отец его поступил в московское купечество из отпущенных на волю крестьян в 1857 г.[72], и более двадцати лет (до смерти в 1880 г.) торговал колониальным товаром и вином на Арбате. Сам жертвователь также состоял во 2-й гил., но с конца 1880-х гг. торговли не производил, а жил на доход с упомянутого дома на Арбате. Причем он выкупил у сонаследников (брата, сестры и племянников) их доли наследственного имущества, чтобы стать единоличным владельцем недвижимости, истратив на это более 110 тыс. руб. и почти 15 лет. Женат Орлов не был, и решение о отдаче дома на благотворительные нужды созрело у него после 60 лет, когда, видимо, житейское одиночество стало нестерпимым. Орлов писал на имя Императора: “Приобретя в единоличную собственность недвижимое имущество своих родителей и опытом многолетнего труда улучшая его материальную стоимость и доходность, имея в данное время преклонный возраст, будучи совершенно одинок (женат я не был) и при желании сохранить память о себе и своих родителях..., движимый чувством христианского милосердия, я припадая к стопам Вашего Императорского Величества всеподданнейше ходатайствую о разрешении мне отказать упомянутое роовое имущество после моей смерти Московскому Купеческому обществу, с тем, чтобы общество это в завещанном ему владении построило из текущих доходов с этого имущества, в течение пяти лет, каменное здание ... для богадельни старых, бедных, неимущих женщин простого звания...[73]. Примечательно, что расчеты Орлова оправдались, его письмо дошло до Императора Николая II, который в мае 1914 г. по Всеподданнейшему докладу министра внутренних дел соизволил на данное пожертвование. Об этом московский градоначальник сообщил старшине московского купеческого сословия. Гордыня Орлова была удовлетворена, но аппетит возрастал, и воодушевленный вниманием высших сфер Орлов меняет решение о передаче дома после своей кончины, а пишет в ноябре 1914 г. личное письмо старшине купеческого сословия С.А. Булочкину, предлагая, чтоб его (Орлова) пригласили для обсуждения вопроса о земле для предполагаемой постройке, “к исполнению которой мне хотелось лично приступить при своей жизни[74].

Но более всех в Москве в смысле тщеславия был известен Василий Михайлович Бостанджогло, о котором Найденов язвительно писал, что честолюбие его переходило все границы и это вызывало несочувствие к нему в среде купечества: “высказывалось, что он из-за какого-нибудь ордена не побережет отца родного[75]. Происходивший из нежинских греков, московский купец во втором поколении Бостанджогло “был человек весьма развитой и умный, но честолюбивый до крайности”, причем на общественный уклад купеческого сословия это повлияло так, что “он старался придать купеческой управе значение казенного учреждения, сам казаться министерским чиновником”. В его квартире всегда находился один из служащих управы, причем в форменном мундире — этот обычай Бостанджогло завел по подобию виденного им в Петербурге у директоров департаментов. К генерал-губернатору князю В.А. Долгорукову Бостанджогло являлся несколько раз на неделе. Бостанджогло неуклонно добивался своего и в течение восьми лет был старшиной московского купеческого сословия, дойдя до чина действительного статского советника. В начале 1875 г. Бостанджогло сильно заболел, перенес операцию горла, в которое ему вставили металлическую трубку и был отправлен за границу для лечения. В августе того же года, император Александр II был в Москве и присутствовал при закладке Исторического музея. Во время посещения государем Москвы обычно происходило награждение московских деятелей. Поскольку Бостанджогло не было в Москве, то очередную звезду ему не дали. Это причинило ему большие огорчения, которые прекратились лишь когда князь Долгоруков выхлопотал ему орден. Награду отвезли Бостанджогло за границу, где он сфотографировался в мундире, и с новым орденом, как отметил Найденов, “настолько страдал он орденоманией[76]. Примечательно, что самим Бостанджогло было инспирировано празднование восьмилетия его службы в качестве купеческого старшины. Была выпущена брошюра под красноречивым названием “Русское спасибо Василию Михайловичу Бостанджогло от Московского купеческого общества 1 января 1875 г.” [77], где перечислялись его добродетели. Хороший организатор Бостанджогло (про которого было известно, что он не любит вкладывать личные средства на общественные нужда и благотворительность) устроил так, что между выборными Купеческого общества была открыта подписка для собрания капитала на стипендии имени Бостанджогло в трех учебных заведениях. Надо сказать, что ни до, ни после в истории купечества не было случая учреждения стипендии в честь живущего лица и на общественные средства.

Если обладание богатством в одном случае питало тщеславие, то в другом случае порождало необычайную страсть к деньгам и решению денежных вопросов в свою пользу (бывало, что оба качества встречались вместе). Легенды купеческой среды хранили немало эпизодов об удивительной мелочности, скупости, граничащей со скаредностью, часто необъяснимой и совершенно абсурдной. Это проявлялось большей частью в том, что не касалось самих коммерсантов, их личных надобностей. Иногда взращенная в себе расчетливость уже начинала прямо вредить торгово-промышленному делу. Фабричный инспектор Гвоздев писал об этом:”Они иногда проявляли полное невнимание к таким дефектам в деле, которые приносили им громадные убытки. Например, один очень богатый фабрикант, в сущности, очень мало вникающий в дела фабрики, пишет своему директору десятки писем с упреками по поводу того, что тот распорядился назначить одному заболевшему рабочему пособие от конторы в размере 3-х рублей в месяц”[78].

Тот же мемуарист описал и другого фабриканта, самого богатого (имевшего десятки миллионов), который сделался синонимом скупости. “Разъезжая много много по свои делам и по железным дорогам и на пароходах, он всегда рассчитывал поесть за счет своих многочисленных знакомых, сам же в буфетах никогда не спрашивал, а провизию возил с собою в платочке, где у него находились булка, вобла или печеные яйца[79].

Весьма комичен и другой случай. На Малой Ордынке жил Леонтий Иванович Каштанов, который был “человек суровый, замкнутый скуповатый. ... Он даже цветы на окнах запрещал держать, чтобы не отсырели и не сгнили раньше времени оконные колоды[80].

Внук Алексея Ивановича Абрикосова писал про деда: “По отношению к себе, своей семье и жизни своей семьи дедушка не был скуп и даже напротив любил тратить на себя деньги, но он был очень эгоистичен, то есть он был скуп по отношению к другим”. Единственной племяннице Л.В. Абрикосовой дедушка отказал в помощи приданым и сказал ее брату:”Константин Абрамович Попов оставил по завещанию капитал на бедных невест, вот и подай прошение в Купеческую управу...[81]. Тот же мемуарист отмечал, что А.И.Абрикосов любил “выводить в люди”. Значит, ему было интересно испытать свои стратегические способности и силу своего влияния.

Самомнение некоторых крупнейших предпринимателей переходило все пределы разумного. Гвоздев упоминает в мемуарах одного фабриканта: ”Это был уже пожилой человек, бесспорно, весьма неглупый и довольно начитанный, разумеется, крайне односторонне. ... Главное несчастие его заключалось в том, что он считал себя истинно русским талантом-самородком. Рассказывают, что это грех И.С. Аксакова, который усмотрел в нем оригинальный русский ум[82]. Показательно, что напыщенный и не сомневающийся в себе предприниматель был совершенно чужд какой-либо рефлексии и намертво стоял за патриархальные отношения между владельцами и рабочими. При введении фабричного надзора, который начал разбирательство по жалобе рабочих о неоплаченных простоях по вине фабриканта, указанный промышленник начал бурную компанию — появились статьи в “Московских ведомостях”, выпущена была книга, “в которой доказывалось, что фабричная инспекция разорит русскую промышленность”, полетели доносы в Петербург к Витте.

Таким образом, богатство взращивало в его обладателе чрезмерное тщеславие, не ограниченное в своих проявлениях — в показе своей влиятельности, своей неподчиненности общим законам, своей способности купить все и вся, одним словом, своей уникальности. С другой стороны, любовь к деньгам, их округлению капиталов и их подсчитыванию приводило к другой крайности — редкостному скопидомству и скупости, порой себе в ущерб.

Все подобные случаи становились пищей для слухов и сплетен — этого важного компонента купеческого общественного мнения.

Заключение

Взлет класса предпринимателей был в Российской Империи весьма кратковременным (несколько десятилетий), однако весьма значимым. Тем не менее, можно определенно сказать, что в начале ХХ в. культурные характеристики торгово-промышленного класса только начали приобретать свои устойчивые черты, представителям стабильного элитного ядра была присуще цивилизованность и высокий культурный уровень.

Со времени Великих Реформ началось “быстрое передвижение основных устоев русской жизни, в котором купечество как сословие занимает первенствующее место и, несмотря на старинные крепостные формы внешних отношений. властно диктует свою молчаливую волю, но вместе с тем решительно подтачивает основы строго сословного строя, фатально направляясь ближе и ближе к мощному царству капиталистического хозяйства. ... Купечество, перерастая рамки сословной организации, приобретает значение как общественный класс, в руках которого сосредоточивается главный жизненный нерв страны — капитал, и притом, капитал, организованный, по природе своей рассчитанный на колоссальный рост, благодаря непременному участию в мировом капитале...[83].

Приниженное положение купца, столь типичное для 1-й половины ХIХ в. (когда купцам не возбранялось лишь строительство церквей и больниц), в пореформенный период сменилось серьезным “положением в движении общего культурного наследства страны, и музыка, живопись, театр, просвещение, изобретения и техника — все теперь движется купеческим почином. Это положение сказывается на весьма высоком поднятии общего среднего уровня купеческого “дома”, на уравнении запросов, вкусов, моды с высшим кругом дворянства и интеллигенции”[84].

Приведенные примеры, по нашему мнению, показывают, что на всем протяжении исторического периода 1860-1914 гг. происходило усвоение европейского образа жизни, повышение образовательного уровня, что в конечном счете привело к выработке новой системы групповых социокультурных ценностей при значительной роли религиозного фактора.

 

 



[1] См.: История Московского Купеческого Общества. Т.V. Вып. I. М., 1913. С.21.

[2] Приселков М. Купеческий бытовой портрет ХVIII—ХХ вв. (Первая отчетная выставка историко-бытового отдела Русского музея по работе над экспозицией “Труд и капитал накануне революции”). Л., 1925. С.24, 26.

[3] Из исследований, касающихся вопросов духовного облика и образа жизни буржуазии, следует назвать : Куйбышева К.С. Крупная московская буржуазия в период революционной ситуации в 1859—1861 гг. // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1965. С.314-341; Лаверычев В.Я.Крупная буржуазия в пореформенной России, М., 1974 (дана резкая критика облика капиталистов с марксистских позиций); Боханов А.Н. Коллекционеры и меценаты в России. М., 1989; Боханов А.Н. Крупная буржуазия России. Конец ХIХ в.—1914 гг. М., 1992; Думова Н.Г. Московские меценаты. М., 1992; Демская А., Семенова Н. У Щукина, на Знаменке... . М., 1993.

[4] Кафенгауз Б.Б. Купеческие мемуары//Московский край в его прошлом: очерки по социальной и экономической истории ХVI–ХIХ веков. М., 1928. С.113. Эта работа Кафенгауза признана классической и не утратила своего значения по сей день.

[5] Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (ХVIII—начало ХIХ века). СПб., 1994. С.12. Примечательно также следующее замечание Лотмана: “Сфера поведения — очень важная часть национальной культуры, и трудность ее изучения связана с тем, что здесь сталкиваются устойчивые черты, которые могут не меняться столетиями, и формы, изменяющиеся с чрезвычайной скоростью”. Там же. С.13.

[6]Вестник Европы, 1881, т.2, кн.3. С.377-378.

[7] ОР РГБ. Ф.374. Оп.2. Ед.хр.6. Л.2.

[8] Там же. Л.2об.

[9] Там же. Ед.хр.8 Л.41.

[10] Воспоминания С.И.Четверикова. 4-я тетрадь Л.24. Архив РАН. (Рукопись).

[11] ОР РГБ.Ф.369. Оп.372. Ед.хр.14. Л.67.

[12] Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С.142.

[13] Там же. С.209.

[14] Там же. С.109-211.

[15] См.: ОР РГБ. Ф.369. Оп.372. Ед.хр.14. Л.68-70.

[16] Там же. Л.74.

[17] Там же. Л.78.

[18] Тихонова Н. Девушка в синем. М., 1992. С.39.

[19] См.: Вишняков Н.П. Сведения о купеческом роде Вишняковых.  

[20] Гвоздев С. Записки фабричного инспектора (из наблюдений и практики в период 1894—1908 гг.). М., 1911. С.9.

[21] Там же. С.10.

[22] Якушева Н. Московские дома и их хозяева//Московский вестник. 1995. № 1. С.52.

[23] В этом смысле, представления купечества в ХIХ в., на наш взгляд мало отличались от крестьянских, что указывало на крестьянские корни большинства купеческих династий. Интересный разбор крестьянских представлений содержится в статье: Громыко М.И. Семья и община в традиционной духовной культуре русских крестьян ХVIII-ХIХ вв.//Русские: семейные и общественный быт. М., 1989. С.7-24. Отметим анализ роли семьи в воспроизводстве традиций.

[24] Жизнь Сергея Владимировича Алексеева в его добрых делах. М., 1893. С.1.

[25] Лебедев И.А. Николай Александрович Найденов. 1834—1905. Очерк жизни и деятельности. Вып.1. М., 1915. С.VI.

[26] ЦИАМ. Ф.3.Оп.4.Д.4972. Л.4-4об. (Документ датируется 1860 г.)

[27] ЦИАМ. Ф.3. Оп.4. Д.1533. Л.1-6об.

[28] Толычева Т. Николай Васильевич Рукавишников (биографический очерк). М., 1878. С.

[29] Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С.55.

[30] Материалы к истории Прохоровской Трехгорной Мануфактуры и торгово-промышленной деятельности семьи Прохоровых. Годы 1799—1915. М., 1915. С.108-109.

[31] См.: Вишняков Н. Сведения о купеческом роде Вишняковых (1762—1847 гг.). Часть II. М., 1905. С.72.

[32] Там же. С.81.

[33] Там же.

[34] Там же.

[35] Толычева Т. Николай Васильевич Рукавишников (биографический очерк). М., 1878. С.6.

[36] Волкова А.И. Воспоминания, дневники и статьи. Нижний Новгород, 1913. С.11-12.

[37] Зилоти В.П. В доме Третьякова. М.. 1992. С. 42.

[38] См.: История Московского купеческого общества. Т.V. Вып.3. М., 1915. С.1063.

[39] См. например: Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. М., 1991. С. 347 “Умерших незамужних девушек всегда одевают более или менее празднично, как на свадьбу. На похороны девушки смотрят как на замужество”.

[40] История Московского купеческого общества. Т.V. Вып.3. С.1064.

[41] Там же. С.1069.

[42] Воспоминания П.И.Щукина // Щукинский сборник. Вып.10. М., 1912. С.389.

[43] См. Воспоминания П.И.Щукина // Щукинский сборник. Вып.10. М., 1912. С.148. Описано время примерно 2-й пол. 1860-х гг.

[44] Воспоминания П.И.Щукина // Щукинский сборник. Вып.10. М., 1912. С.273.

[45] См.: Снегирев И.М. Московский почетный гражданин Сапелкин Владимир Андреевич. М., 1864. С.5—14. Примечательно, что эта книга имелась в библиотеках ряда видных представителей московского купечества, в том числе Алексея Петровича Бахрушина. Изданная на средства Сапелкина в конце 1850-х гг. книга “Краткие извлечения из старопечатных книг к вразумлению мнимых старообрядцев” имелась в частности в библиотеках А.П.Бахрушина и Павла В.Щапова (установлено нами по титульным страницам экземпляров Государственной публичной исторической библиотеки).

[46] Московский Некрополь. Т.I. М., 1908. С.149.

[47] Там же. Т.II. М., 1908. С. 284

[48] Орлов Н. Жизнь и благотворительная деятельность действительного статского советника Ф.Я.Ермакова. М., 1896. С.15.

[49] ЦИАМ. Ф.2330. Оп.1. Д.984. Л.12об. (Дневник купца П.В.Медведева. 1854—1864 гг.).

[50] Жизнь Сергея Владимировича Алексеева в его добрых делах. М., 1893. С.1.

[51] ЦИАМ. Ф.2330. Оп.1. Д.986. Л.47. (Дневник купца П.В.Медведева. Запись 1861 гг.).

[52] Там же. Д.984. Л.14.

[53] Зилоти В.П. В доме Третьякова. М.. 1992. С. 110-111.

[54] Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С.215.

[55] По завещанию П.В.Щапова его библиотека была передана Историческому музею вместе с книжными шкафами, каталогами, и даже библиотечной лестницей. Сейчас собрание находится в Государственной публичной исторической библиотеке.

[56] Там же. С.42.

[57] Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С.144-145.

[58] ОР РГБ. Ф 218. Карт 381. Ед.хр.15. Л.12 (Воспоминания Е.К.Дмитриевой, урожденной Рукавишниковой).

[59] Там же. Ед.хр.8. Л.2.

[60] Найденов Н.А.Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном. Ч.II. М., 1905. С.11-12.

[61] Вишняков Н.П. Сведения о купеческом роде Вишняковых. Ч.III. С.77.

[62] ЦИАМ. Ф.2330. Оп.1. Д.984. Л.8-8об. (Дневник купца П.В.Медведева).

[63] Бахрушин Ю.А. Воспоминания. М., 1994. С.144.

[64] Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Спб., 1994. С.45-46.

[65] Там же. С.47.

[66] Там же.

[67] Зилоти В.П. В доме Третьякова. М.. 1992. С. 55.

[68] См.: Гиляровский Вл. Москва и москвичиМ., 1983. С.100.

[69] Прожитое и пережитое. Воспоминания доктора П.С.Алексеева. Русский архив. 1908. Т.2. С.129.

[70] Воспоминания П.И.Щукина//Щукинский сборник. Вып.10. М., 1912. С.144.

[71] В монографии "Крупная буржуазия России. Конец ХIХ в.—1914 г." А.Н. Боханов в разделе "Почетные звания предпринимателей" отметил, что гражданские классные звания целая когорта представителей крупной буржуазии получила не только за предпринимательскую деятельность, но и за попечительство в учебных и благотворительных заведениях, другие некоммерческие занятия.

[72] Материалы для истории московского купечества. Сказки. Т.IХ. С.174.

[73] ЦИАМ. Ф.3. Оп.4. Д.4140. Л.3об.

[74] Там же. С.6, 10об.

[75] Найденов Н.А.Воспоминания о виденном, слышанном и испытанном. Ч.II. С.15.

[76] Там же. С. 38-44.

[77] Русское спасибо Василию Михайловичу Бостанджогло от Московского купеческого общества 1 января 1875 г. СПб., 1875.

[78] Гвоздев С. Записки фабричного инспектора. С.12.

[79] Там же. С.13.

[80] Якушева Н. Московские дома и их хозяева//Московский вестник. 1995. № 1. С.52.

[81] ОР РГБ. Ф.369. Оп.372. Ед.хр.14. Л.63-64. (“Семейная хроника” Х.Н. Абрикосова).

[82] Гвоздев С. Записки фабричного инспектора. С.12.

[83] История Московского Купеческого Общества. Т. V. Вып. III. М., 1913. С.10.

[84] Приселков М. Купеческий бытовой портрет. С.42-43.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Письмо Галине Ульяновой