При цитировании ссылка обязательна: Ульянова Г.Н. Народное образование. Печать // Россия в начале ХХ века. Исследования. М., Новый хронограф, 2002. С.577-623.

 

Г.Н. Ульянова 

Глава ХV

Образование и просвещение. Печать

Содержание главы:

1. Уровень грамотности населения по переписи 1897 г. и прочим статистическим данным

2. Рост числа учебных заведений и их финансирование

3. Структура системы народного просвещения. Типы заведений и численность учащихся

4. Недостатки российской школьной системы и проблема перехода ко всеобщему обучению

5. Печать

 

За полтора десятилетия нового века система образования Российской империи сделала гигантский шаг вперед в своем развитии. Если учитывать то, что фактическое развитие школы для широких масс населения началось только с отмены крепостного права[1], то надо признать несомненные успехи системы образования на всех уровнях. Причем следует отметить тот факт, что развитие этой системы, прежде всего, стимулировалось подвижнической деятельностью русской интеллигенции, знаменем которой, начиная с 1860-х годов, стала «борьба с народным невежеством».

Bersenevka 16 112

Жизнь показала, что даже при отсутствии достаточных средств, оказалось возможным изыскать финансовые и человеческие резервы и продвинуть дело образования народа далеко вперед.

В начале ХХ в. это развитие шло особенно быстрыми темпами. Но несмотря на все достижения, в обществе не было удовлетворенности состоянием системы просвещения. Широкие общественные и частные контакты русской публики со странами Европы рождали в общественном мнении чувство неполноценности и понимание того, как много еще предстоит сделать в России, чтоб приблизиться к желаемому идеалу.

Но вначале рассмотрим, что представляла собой Россия по уровню грамотности.

1. Уровень грамотности населения по переписи 1897 г. и прочим статистическим данным

Первая общероссийская перепись населения, состоявшаяся в 1897 г., показала, что средний процент грамотности населения составлял 21,1%, т. е. грамотными являлись 26,5 млн человек из 125,6 млн человек всего населения.

Уровень грамотности был различным среди разных групп населения – среди мужчин и женщин, людей разных возрастов. Среди мужчин грамотных было почти 30%, а среди женщин – только около 13%. Значительный разрыв существовал между городским и сельским населением. Если в городах 45% жителей являлись грамотными, то в селах и деревнях – всего 17%. Соответственно различались по грамотности городские и сельские мужчины и женщины. Среди городских мужчин грамотных было 54%, а среди деревенских – 25%, а среди женщин эти показатели соответственно составляли – около 36% и около 10%.

Лица младших возрастов были грамотнее поколения своих родителей. Приведем весьма любопытные цифры. Среди родившихся до отмены крепостного права (до 1861 г.) уровень грамотности в среднем составлял 14-15%. А для тех, кто родился в 1875 г. и позже, уровень грамотности не опускался ниже 50%, т. е. грамотным в начале века являлся каждый второй российский гражданин младших возрастов[2]

Неодинаковым был уровень грамотности в разных частях обширной империи. Выше среднего показателя грамотность была в Царстве Польском и прибалтийских губерниях, а также в Финляндии (где система образования была издавна поставлена в духе европейской традиции), и ниже среднего показателя на территориях Кавказа и Средней Азии.

А теперь рассмотрим подробнее ситуацию в губерниях с преобладанием великорусского населения, и прежде всего, области Европейской России. Средний уровень грамотности здесь равнялся 22,9%. Из почти 93,5 млн человек населения грамотными были 21,5 млн, в том числе 15 млн мужчин и 6,5 млн женщин.

Эти показатели включали людей всех возрастов. Естественно, что в стране, где система образования не сложилась до конца, и неграмотность была существенным барьером на пути национальной модернизации, весьма значим такой показатель как грамотность новобранцев, т. е. лиц 18-20 летнего возраста (которые происходили из наиболее грамотной возрастной группы населения[3]).

Видный деятель народного образования В.И. Чарнолуский собрал и сравнил данные о грамотности всего населения и новобранцев в европейских странах. Эта статистика показала неутешительную для России картину. В 1900 г. по данным, относящимся ко всему населению (789 неграмотных из каждой тысячи человек), Россия входила в тройку самых отсталых в смысле образованности стран Европы, занимая по этому отрицательному показателю третье место после Румынии (884 неграмотных из 1000) и Сербии (830 неграмотных из 1000). Следом за этими «самыми неграмотными» странами шли Португалия (786 неграмотных из 1000), Испания (681), Венгрия (478), Австрия (356). В остальных странах Европы на рубеже XIX-XX вв. подавляющее большинство населения, включая людей самого простого происхождения, прошло тот или иной курс обучения и было грамотным.

Ту же ситуацию, относительно положения России среди европейских стран отразили и цифры о грамотности новобранцев в 1900 г. По количеству неграмотных новобранцев Россию опережала только Румыния (690 неграмотных на каждые 1000 новобранцев). В России из каждой тысячи призванных юношей 511 не умели читать и писать. В Италии неграмотных новобранцев было 307, а в Греции – 300 на каждую тысячу. В наиболее грамотных странах Западной Европы эти показатели были следующими: Бельгия – 83 неграмотных, Франция – 40, Нидерланды – 21, Великобритания – 10, Швейцария – 5, Дания – 2, Швеция – 0, 8, Пруссия – 0,6 неграмотных  на 1000 новобранцев[4].

Не случайно в Европе было широко известно крылатое выражение (относившееся к победам немецкого оружия в военных конфликтах второй половины XIX в. в Европе), которое гласило, что «Австрию в 1866 г., Францию в 1871 г. победили не прусские и германские войска, а немецкий школьный учитель». Связь грамотности солдат с боеспособностью армии отчетливо проявилась во время войны с Японией. Осмысливая позорный провал русских на Дальнем Востоке, один из публицистов писал в связи с этим, что русско-японская война показала, как «гигантская и казавшаяся непреодолимою полуневежественная Россия потерпела поражения от миниатюрного и духовно образованного противника». И продолжал далее: «Результатом всех тягостей и разочарований этой войны явилось сознание необходимости самых широких реформ, и в том числе реформы образования»[5].

Bersenevka 16 028С 1896 по 1905 гг. грамотность российских новобранцев выросла с 40% до 58%, другими словами, из почти 399 тыс. молодых мужчин, призванных на военную службу в 1905 г., 231,5 человек являлись грамотными. Из этого количества 62 тыс. чел. окончили начальные и средние учебные заведения, а 169 тыс. умели только читать и писать[6]. Интересно, что наибольший процент грамотных (не менее 50%) давали губернии с великорусским промышленным населением, с развитыми отхожими заработками, а также с большим городским населением – Московская, Петербургская, Ярославская. Причем большое влияние оказывали не только экономические, но и культурные и национальные факторы, а также роль постепенно складывавшихся в обществе традиций – «дети должны учиться в школе, чтобы иметь больше возможностей устроиться во взрослой жизни». Как правило, в земских губерниях, где дело народного просвещения было поставлено хорошо, процент грамотных новобранцев ощутимо превышал тот же показатель по неземским губерниям.

Уровень грамотности был достаточно высоким среди квалифицированных рабочих. Например, процент грамотных рабочих Петербурга в 1900 г. составлял 67%, в 1910 – более 75%, а к 1914 г. – 82%. В Москве с 1902 до 1912 г. процент грамотных рабочих увеличился с 64% до 70%. Грамотность фабрично-заводских рабочих Юга России составляла 72-85%[7]. Это были наивысшие показатели среди лиц непривилегированных сословий.

Отсталость России в образованности народа была очевидна. Это давало полное основание говорить о том, что в отношении развития системы просвещения Россия “поразительно отстает от Западной Европы, Америки и Японии”, а также констатировать горькие факты, что “процентное отношение числа учащихся в наших народных школах к общему числу жителей, втрое, впятеро и даже вдесятеро меньше соответствующих показателей в Японии, Европе и Америке”, и что “расходы на это дело, падающие на одного жителя, у нас в 20 раз менее, чем в Саксонии, и в 30 раз менее, чем в Америке”[8].

В известной степени, результатом косности и умственной спячки являлись убогие бытовые условия, в которых жило (а точнее, влачило жалкое существование) большинство населения страны. Целый ряд земств в своих обследованиях вынуждены были признать, что “нет у нас достаточного количества опытных искусных мастеров, ремесленных навыков и традиций в населении”. По материалам своих обследований Курское земство писало в отчете: “У нас беспомощность доходит до того, что в некоторых местах крестьяне почти поголовно не умеют взяться за топор и пилу и со всякой мелочью вынуждены обращаться к мастеру в более бойкие пункты”[9].

Таким образом, российское общественное мнение однозначно понимало, что невежество является настоящим народным бедствием, дурно влияющим на все стороны жизни. На его преодоление следует направить огромные общественные усилия и финансовые средства.

 

2. Рост числа учебных заведений и их финансирование

 

В стране в период царствования Николая II наблюдался стремительный рост числа учебных заведений на всех уровнях. За 15-летний период (с 1896 по 1910 гг.) было открыто больше школ, училищ, институтов, чем за весь предшествующий, до 1896 г., период российской истории. В области низшего образования это составило почти 57 тыс. начальных училищ (57% от всего числа заведений этого типа), 1,5 тысячи низших профессиональных училищ (56% от всего числа), почти 600 городских училищ (55%). В области среднего образования за указанные 15 лет было создано 1.323 учебных заведения (или 54% всех имевшихся. В те же годы возникло 20 новых мужских высших учебных заведений (28%) и 28 женских вузов (97% от их общего числа)[10].

Росло финансирование образования: с 1903 г. (это был последний «нормальный» финансовый год перед русско-японской войной) к 1912 г. доля ассигнований Министерству народного просвещения возросла в государственном бюджете с 2,1% до 4,4%[11]. Столь существенное повышение размеров государственных расходов на народное образование требовало немалых бюрократических ухищрений со стороны руководителей Министерства просвещения. Один из них, граф И.И. Толстой (министр в 1905-1906 гг.) писал в связи с этим: “...Отношение правительства, взятого в целом, составляющему часть его же самого ведомству народного просвещения весьма характерно и достопримечательно. Это поистине какой-то пасынок в государственно-административной семье или какой-то блудный сын, не вернувшийся еще к отцу. В спокойное время и Государственный совет, и министры, стоявшие во главе других ведомств, почти игнорировали нужды ведомства народного просвещения, и куда легче было управляющему морским министерством добиться ассигнования десятка-другого миллионов на военные суда неизведанной еще системы, чем министру народного просвещения получить один миллион на самые неотложные и ясные нужды университетов или на увеличение числа народных школ”[12]. Но и в этой непростой ситуации – расходы 1913 г. составили 300% суммы, израсходованной Министерством народного просвещения в 1903 г., что явилось наибольшим ростом абсолютных расходов среди все ведомств[13].

Высокие темпы расширения системы народного образования являлись положительным и отрадным фактом. Однако, несмотря на эти успехи, Россия – в сопоставлении с развитыми государствами Западной Европы и Северной Америки – имела множество проблем.

Во-первых, остро не хватало начальных и средних школ. Это было связано, как с трудностями финансирования, так и с нехваткой учительских кадров. Средние учебные заведения, как казенные, так и частные, возникали в крупных городских центрах, но уже города уездного калибра зачастую были их лишены. В результате, по данным статс-секретаря А.Н. Куломзина, «жители свыше 500 городских поселений и прилегающих к ним обширных сельских районов» были «совершенно лишены возможности давать образование своим детям поблизости к домашнему очагу»[14].

Во-вторых, даже уже поступившие в школу дети, были вынуждены по ряду причин (которые будут описаны ниже) бросать ученье. В-третьих, в стране с низким уровнем жизни положение учителей было материально незавидным (именно тогда родилась фраза о «нищей русской интеллигенции»). В-четвертых, шли дискуссии о содержании и методах обучения.

Статистика показывала, что по данным о проценте учащихся в отношении ко всему населению (на 1905 г.), Россия занимала одно из последних мест в Европе – 3,9%, разделяя его вместе с Португалией, Сербией и Финляндией. Даже в относительно неблагополучных с точки зрения грамотности странах – Болгарии, Греции, Испании, Италии и Румынии – этот процент был выше и составлял 7-8% ко всему населению. (В Бельгии, Дании, Франции и Швеции он равнялся 12-14%, а в Австро-Венгрии, Великобритании, Нидерландах, Швейцарии, Норвегии и Германии 16-17%). Цифры говорят сами за себя.Bersenevka 16 130

К 1913 г. эти показатели несколько выросли и составили по России в среднем около 5%, в том числе по Европейской России 5,5%. Наивысшие показатели давали губернии: Московская – 8,9%, Лифляндская – 8,7%, Петербургская – 8,5%; самые низкие показатели давали губернии: Тамбовская – 2,4%, Виленская – 2,7%, Ковенская – 2,8%, Уфимская – 3, Астраханская – 3,5%[15]

О неблагополучии в школьном деле говорили также цифры о среднем расходе на одного ученика. Здесь Россия, где в год тратилось 11,3 рубля на каждого ученика, опять была в группе отсталых стран (вместе с Испанией, Италией, Сербией, где расходы составляли от 10 до 13 рублей), тогда как показатели развитых стран колебались в интервале от 16,6 до 28,4 руб. на ученика (наивысшие траты были в Швейцарии)[16].

И по размерам расхода на одного жителя Россия вновь попадала в группу стран с наименьшими показателями, занимая (вместе с Сербией) самую низкую позицию – 40 коп. на душу населения. (Наивысшие показатели были в Швейцарии – 5 руб. 40 коп., Шотландии – 4 руб. 60 коп., Германии – 3 руб. 50 коп., Нидерландах – 3 руб.).

Интересно, что на рубеже ХIХ-ХХ вв. еще более высокие показатели, чем европейские, характеризовали систему народного образования в Соединенных Штатах: учащихся было 20% от всего населения, средний расход на образование на душу населения составлял 7 руб. 10 коп., а на одного учащегося 50 руб. 8 коп.[17] Не случайно североамериканская система образования высоко оценивалась русскими и европейскими специалистами-современниками, единодушными в том, что именно динамичная система образования является залогом мощного рывка в американской экономике.

Каково было финансирование системы образования ? Оно не было целиком государственным. По статистике 1911 г. всех поступивших средств было почти 321 млн руб. Из этой суммы ассигнования казны составляли 165 млн руб. Остальные средства в размере 156 млн руб. выделялись общественными и сословными учреждениями (64 млн руб., из них 55 млн руб. на начальные школы); родителями или другими лицами в виде платы за обучение, слушание лекций и содержание в интернатах (54 млн руб.), за счет частных благотворительных пожертвований (более 22,5 млн руб.)[18].

Цифры показывают, что крупнейшее участие и огромную роль в финансировании всех типов учебных заведений играли местные общественные учреждения – земские, муниципальные и сословные. В расходах на низшее образование казенные расходы составляли примерно половину, а другая половина обеспечивалась из общественных сумм. По среднему образованию общественное финансирование превосходило казенное на 25%. В области высшего образования – обеспечивало 2/3 расходов на мужские вузы и почти все расходы на женские вузы.

Особенно динамично возрастали земские расходы на народное образование. Если в 1901 г. они составляли 16,5 млн руб., то через пять лет – около 25 млн руб., еще через пять лет, в 1911 году – более 53 млн руб., а в 1912 г. уже свыше 66 млн руб.[19] Именно земства, в бюджете которых расходы на народное образование стали составлять главную статью[20], пошли навстречу потребности широких народных масс давать своим детям хотя бы начальное образование – потребности, осознанной именно в первой декаде ХХ в. Роль земств в просвещении народа была исключительной. Признание этого государством выразилось в том, что в 1908 г. Государственной думой и императором Николаем II был утвержден закон о порядке обеспечения земских народных училищ пособиями от казны в размере 360 руб. в год на каждый комплект в 50 учеников[21]

Наряду с земской деятельностью, немалую роль играли также благотворительные пожертвования, некоторые из которых составляли десятки и даже сотни тысяч рублей. Например Казанскому университету поступило от тайного советника М.Н. Ахматова 173,7 тыс. руб. для стипендий студентам юридического факультета и единовременных пособий им по окончании курса, а от вдовы профессора Н.А. Виноградова 70,2 тыс. руб. на стипендии и пособия имени покойного мужа.

По количеству внесенных пожертвований среди всех российских учебных заведений лидировал Московский университет, располагавший 391 капиталом на сумму свыше 6 млн руб. Среди этих капиталов были такие крупные, как «капитал купца Ларина» – более 43 тыс. руб., капитал на «Константино-Варваринскую» стипендию в размере 85 тыс. руб., анонимно внесенный крупнейшим текстильным фабрикантов К.В. Третьяковым; капитал купчихи Ф.И. Ушаковой на стипендию имени Данилова – свыше 270 тыс. руб., капитал, внесенный Т.С. Морозовым на пять коек имени М.Ф. Морозовой в гинекологической клинике – свыше 61 тыс. руб. Особенно значительные деньги получил медицинский факультет. Ю.И. Базанова, супруга крупнейшего сибирского золотопромышленника, подарила 527.600 руб. на клинику ушных, горловых и носовых болезней; купец В.И. Щукин – 70 тыс. руб. на стипендии, премии и койки в психиатрических и детских клиниках. Другой купец, П.Г. Шелапутин, дал 120 тыс. руб. на содержание Гинекологического института.

Для финансирования Петербургского университета частными лицами было внесено 136 капиталов на сумму свыше 1,1 млн руб. Немалые стипендиальные фонды имелись и в других российских университетах[22].

Огромные благотворительные взносы поступали на развитие средних учебных заведений. К примеру, одним из лучших и дорогих государственных учебных заведений Москвы была Медведниковская гимназия, созданная на благотворительные средства купеческой семьи Медведниковых. Уроженцы Иркутска Медведниковы разбогатели на торговле с Китаем, после чего переехали в Москву. С 1903 гимназия, которой по духовному завещанию Александры Ксенофонтовны Медведниковой перешло 713.441 руб. размещалась в собственном здании, выстроенном на улице Пречистенке по проекту И.С. Кузнецова. Кроме средств на устройство гимназии Медведникова также оставила 214.020 руб. на церковно-приходские и другие школы[23].

В Петербурге имелась 5-я “Ларинская” гимназия, где деньги на содержание воспитанников, 118 тыс. руб., были внесены купцом Лариным.

Для финансирования средних и низших технических училищ наиболее охотно вносили деньги предприниматели, а также, что удивительно, зажиточные крестьяне. На низшее техническое училище в Вязниках Владимирской губернии семьей уже упоминавшихся сибирских золотопромышленников Базановых было пожертвовано 100 тыс. руб. Более 580 тыс. руб. на устройство Кунгурского технического училища (в Пермской губернии) поступило от чаеторговой фирмы А.С. Губкина. В том же небольшом уральском городе ими было пожертвовано около 310 тыс. руб. Елизаветинской женской рукодельной школе. От коммерции советника П. Пономарева поступило 836,5 тыс. руб. “на содержание народных школ в Иркутске и его округе”, а от томского мещанина Косыгина – 417,3 тыс. руб. на устройство и содержание народных школ в Иркутской губернии. При таких щедрых пожертвованиях богатых сибиряков становится понятным, почему статистика по Западно-Сибирскому учебному округу выглядела довольно благополучно – и по количеству учебных заведений, и по размерам расходов на одного ученика.

Среди пожертвований на низшие общеобразовательные заведения обращают на себя внимание пожертвования богатых крестьян. Это малоизвестное даже профессиональным историкам явление расширяет наши представления о социально–экономических реалиях России начала ХХ в. В селе Вознесенском Архангельской губернии крестьянин П. Амосов дал 125,3 тыс. руб. личных средств “на устройство и содержание низшей ремесленной школы”. В Арзамасском уезде Нижегородской губ. 73,3 тыс. руб. было пожертвовано крестьянином Пузаковым на содержание Выездно–Слободского церковно-приходского училища[24]. Видный русский публицист А.С. Пругавин писал, что “можно указать много случаев, когда разбогатевшие крестьяне охотно затрачивают большие деньги на устройство училищ, чаще всего на месте своей родины”. Несколько таких “прекрасно обставленных и вполне обеспеченных” школ, по наблюдению Пругавина, уже с конца ХIХ в. существовало в Архангельской губернии, “благодаря пожертвованиям того или другого из местных крестьян, которые, живя в Петербурге в качестве артельщиков при торговых конторах, успевали составить себе состояние”[25].

Явление, когда представители предпринимательской среды (старшее поколение которой не получило никакого порядочного образования) жертвовали огромные суммы на развитие народного просвещения, без сомнения было удивительным. Оно показывало, что в общественном мнении была воспринята и поддержана идея образования как бесспорного фактора прогресса.

К примеру, фабрикант Никифор Михайлович Бардыгин, избранный в 1872 г. первым городским головой г. Егорьевска и прослуживший на этом посту почти 30 лет, устроил в городе на муниципальные и другие общественные средства прогимназию и 2 начальных училища. А на свои собственные средства еще в начале своей общественной деятельности он построил церковно-приходскую школу. Традицию устройства и финансирования учебных заведений продолжил сын Бардыгина, который в память об отце оплатил постройку прекрасного, огромного здания профессионального училища (на 400 человек) для подготовки “научно и практически подготовленных мастеров и монтеров-механиков и электротехников”. В комплекс зданий училища кроме зданий с классными комнатами, входили мастерские, корпуса для квартир преподавателей и общежития учеников. После завершения постройки в 1907 г. “Бардыгинское” училище было подарено Егорьевску. Так семья текстильных фабрикантов отметила 50-летие своего торгово-промышленного дела[26]. Это из примеров того, как в провинциальном Егорьевске, находившемся на границе московских и рязанских земель и насчитывавшем всего 15 тыс. жителей силами одной семьи было создано 5 учебных заведений.

Финансирование школ из разных источников создавало пеструю картину их обеспеченности зданиями, мебелью, учебными пособиями. Были богато устроенные элитарные школы в столицах, были и влачившие жалкое существование сельские начальные училища. Мемуары дают нам возможность представить в каких условиях проходило обучение там и тут.

         Поэт Осип Мандельштам описывал годы своего обучения в петербургском Тенишевском училище: «На Загородном, во дворе огромного доходного дома с глухой стеной ... десятка три мальчиков в коротких штанишках, шерстяных чулках и английских рубашечках со страшным криком играли в футбол. У всех был такой вид, будто их возили в Англию или Швейцарию и там приодели, совсем не по-русски, не по-гимназически, а на какой-то кембриджский лад»[27]. Это училище было такого ранга и такой репутации, что в дни торжеств сюда наведывался министр финансов (затем премьер-министр) С.Ю. Витте. На весь Петербург было известно здание училища и особенно его зал – в виде амфитеатра с откидными партами («на манер парламента»), «разбитый удобными дорожками с сильным верхним светом». Зал сдавался для собраний либеральной интеллигенции, в частности главным съемщиком тенишевской аудитории на Моховой был Литературный фонд, регулярно проводивший памятные вечера в соответствии со днями смертей и рождений выдающихся отечественных литераторов. В тенишевской аудитории заседало также Юридическое общество, возглавляемое Максимом Ковалевским и Петрункевичем, и тогда, как иронично подмечал мемуарист, «с тихим шипением разливался конституционный яд»[28]. В Тенишевском училище получали образование дети из семей столичной и провинциальной элиты (из выдающихся русских писателей, кроме Мандельштама, там учился, к примеру Владимир Набоков). Мандельштам писал, что мальчики в училище были «из того же мяса, из той же кости, что дети на портретах Серова»[29].

Училище было открыто при содействии князя В.Н. Тенишева в 1898 г. Это была элитарная экспериментальная школа, где плата за обучение составляла от 200 до 360 руб. в год (цена за младшие и за старшие классы). Широко проводился принцип наглядности – в процессе изучения анатомии дети вскрывали, препарировали и зарисовывали внутренние органы телят, лягушек, мышей, а на уроках химии должны были уметь получить металл из руды. Мальчики из состоятельных семей усиленно обучались ручному труду, например, в программу по обработке дерева у первоклассников входило изготовление разрезных ножей для бумаги, а у третьеклассников – «небольшого шкапика (на винтах)». Родители могли присутствовать на уроках, а отметки не ставились – результаты учебы подводились всего 4 раза в год на «семестровых собраниях»[30].

Bersenevka 16 149

В сельской местности некоторые школы, напротив,  представляли собой отталкивающее зрелище (впрочем мало трогавшее местных жителей из-за их безразличия и привычке к убогим бытовым условиям). В своих интереснейших мемуарах “Два года в земской школе” С. Константинов пишет, что когда он в 1906 г. приехал к месту своего учительства, находившемуся в полутора часах езды от Москвы, то ужаснулся от состояния школьного помещения. В классной комнате (площадь которой составляла примерно 30 кв. метров и была рассчитана на 70-80 человек) были “черные от грязи полы, не мывшиеся по целым месяцам; выбитые во многих рамах стекла; печь, угощавшая при каждой топке учеников и учительницу дымом и головными болями; поломанные парты, которые ремонтировались самими учениками – где гвоздик вобьют, где веревочкой к стенке привяжут – и стоит себе; доски пола, прогнившие и проваливавшиеся под ногами, грозя оставить кого-либо калекой”[31]. У детей зимой зубы стучали от холода.

Активно действуя, молодой учитель многое привел в порядок. В первую очередь он написал в земскую управу о нуждах школы, и уже через пару недель прибыли возы с мебелью – партами, классной доской, шкафом, часами. Крестьянские дети постепенно приучались к порядку и чистоте, которых по бедности не знали, и вскоре в школе стало намного уютней. Огромным событием для детей стали устроенные учителем школьные обеды – до этого большинство детей высиживало на уроках в полуголодном состоянии. Мемуарист писал: “Жизнь школы, когда она идет правильно, является источником счастья для обездоленной деревенской детворы; мало того, учитель, чувствующий себя творцом этой новой жизни, получает высшее нравственное удовлетворение, сглаживаются шероховатости его тусклой, однообразной жизни в какой-нибудь Тужиловке”[32].

В сходной ситуации оказалась учительница С.Н. Розова, после окончания епархиального училища с 1904 г. работавшая в своем родном селе Васильевском Ярославской губернии: “Я была просто подавлена запущенностью Васильевской школы. Везде была масса копоти, грязи и пыли. Я чувствовала, как тяжело сказывалась эта атмосфера на здоровье детей. Нужно было что-то предпринять немедленно. К весне оба класса стали неузнаваемы – вымытые парты и окна, чистый пол, постоянно освежаемый воздух”[33].

В 1910 г. после тяжелейшего конфликта с волостным правлением, в доме которого помещались школьные классы, в Васильевском было воздвигнуто собственное здание школы. Деньги на постройку были собраны из добровольных взносов крестьян 15 окрестных деревень, дети из которых посещали школу. “Вносили кто что мог – рубли, полтинники. Меня особенно растрогал такой факт: крестьянин-бедняк из деревни Ильдомское Михаил Марушкин принес ... петуха. “Денег у меня нет, – сказал он, – возьмите хоть петуха”, – писала учительница в воспоминаниях. Она отмечала, что в такие моменты пробуждались “богатые духовные качества простого русского человека – сам, порой, будучи неграмотным, прозябая в бедности, горе, когда коснется дело о помощи, – он отдаст последнее”[34].

3. Структура системы народного просвещения. Типы заведений и численность учащихся

Главное заведование народным образованием принадлежало Министерству народного просвещения (МНП). В его ведении находились почти все категории низших и начальных школ, подавляющая часть средних и высших учебных заведений, включая университеты. К православному духовному ведомству (Святейшему Синоду) относились такие заведения начальной школы, как церковно-приходские училища и так называемые «школы грамоты».

Кроме этих двух ведомств (МНП и Святейшего Синода), некоторое количество школ (в основном, низших профессиональных и коммерческих) имелось в системе Министерства торговли, Главного управления землеустройства и земледелия, Министерства внутренних дел и Министерства путей сообщений. Вдобавок к этому, Военное и Морское министерства вели программы (с финансированием около 0,5% млн руб. в год) для обучение грамоте новобранцев в войсках и на флоте[35].

В период последнего царствования (1895-1917) в МНП сменилось 14 министров (в 1900-1913 ими являлись: Н.П. Боголепов, П.С. Ванновский, Г.Э. Зенгер, В.Г. Глазов, И.И. Толстой, П.М. фон Кауфман, А.Н. Шварц, Л.А. Кассо). Среди них были люди разных судеб, карьер и воззрений.

К примеру, в министерство С.Ю. Витте, ведомство народного просвещения в 1905-1906 гг. возглавлял просвещенный аристократ-петербуржец 47-летний граф Иван Иванович Толстой. Известный нумизмат и археолог, в 1893-1905 гг. он являлся вице-президентом Петербургской Академии художеств.

Совершенно противоположным И.И. Толстому по своему духовному облику и стилю руководства был один из его предшественников на посту министра генерал-адъютант П.С. Ванновский. До своего назначения главой МНП в марте 1901 г. 17 лет он вполне успешно руководил военным министерством. В период руководства военным ведомством П.С. Ванновский был избран почетным членом Петербургской Академии наук, однако несмотря на почетное звание академика, даже среди офицерства генерал был непопулярен из-за властности и грубости. После того, как Ванновский по высочайшему повелению «успешно» расследовал причины студенческих беспорядков, происшедших в Петербургском университете в 1899 г., и студенты были сданы в солдаты, – в «кабинетах власти» было решено, что он способен разбираться в проблемах образования юношества. Однако, став министром просвещения Ванновский этих студентов освободил (было решено в дальнейшем эту меру не практиковать). В период своего министерского срока (продлившегося чуть более года в 1901-1902 гг.) Ванновский подготовил правила, которыми студентам предоставлялись возможности устраивать легальные сходки, учреждать научно-литературные общества, общества взаимопомощи. Однако все это сопровождалось такими стеснительными условиями, что студенты не захотели принимать эти правила. Самому генералу (известному стороннику муштры в армии) было в это время уже 80 лет, и нетрудно предположить, что его представления о том, какой мерой свободы должны располагать студенты, шли совершенно вразрез с взглядами более молодых поколений как профессорской, так и студенческой среды.

Несмотря как на удачи, так и на неудачи российской системы просвещения, весьма примечателен тот факт, что деятельность практически всех лиц, возглавлявших МНП в начале ХХ в., оценивалась и современниками, и последующими историографами на редкость критически. Это представляется не всегда справедливым в свете впечатляющих цифр о динамике развития системы образования в период последнего царствования. Быть может, объяснить этот парадокс можно было бы словами одного из министров того времени: «И кто только не считает себя компетентным в этой области ? Ведь всякий в ней заинтересован – один в качестве родителя, другой в качестве обучающего, третий – учащегося, наконец, хотя бы в качестве учившегося или даже желающего учиться. ... И надо сознаться – только ленивый, можно сказать, не ругает нашей школы, а защитников ее совсем не слышно»[36].

Под председательством министра народного просвещения действовал совет, в состав которого входили: товарищ министра, директор департамента народного просвещения, председатель ученого комитета, ряд лиц, назначаемых высшей властью, а также попечители учебных округов, когда они находились в Петербурге. Этот совет рассматривал все важнейшие вопросы управления и устройства учебных заведений, учебные планы и проблемы воспитательной работы.

Вся территория страны разделялась на 12 учебных округов. Как правило, каждый учебный округ охватывал несколько губерний – от четырех губерний (как Одесский) до одиннадцати (как Московский). Попечители учебных округов (ими назначались видные сановники) осуществляли руководство на местах. Только в Туркестанском, Иркутском и Приамурском генерал-губернаторствах заведование учебной частью осуществляли генерал-губернаторы.

Рассмотрим подробнее три уровня системы просвещения: начальную, среднюю и высшую школу.

Начальное (или по терминологии того времени, низшее) образование осуществлялось в 104.350 учебных заведениях (здесь и далее данные на 1911 год). В них преподавало почти 165 тыс. учителей и обучалось более 6,5 млн детей.

Из этого числа подавляющую часть составляли начальные «народные» училища Министерства народного просвещения (почти 60 тыс. с 4,2 млн учащихся) и церковно-приходские (и другие начальные) школы ведомства Святейшего Синода (почти 38 тыс. с 1,8 млн учащихся). Эти два основных типа начальных школ в стране составляли 94% от всего количества начальных школ в стране, и в них обучалось 92% всех учеников низшей школы[37].

Хотя начальными народными училищами ведало земство, а церковно-приходскими училищами – церковь, программа обучения в них включала приблизительно один и тот же набор предметов, а именно: закон Божий, чтение по книгам гражданской и церковной печати, письмо, первые четыре действия арифметики. По возможности добавлялись церковное пение, ремесла, гимнастика. В процессе обучения письму и русской словесности дети получали также начальные познания по географии, естествознанию, истории.

Земские начальные школы были рассчитаны на трехлетний срок обучения. Приходские училища были одноклассные (с двухгодичным сроком обучения) и двухклассные (с четырехгодичным).

Еще примерно полмиллиона детей проходило обучение в низших профессиональных школах (ремесленных, сельскохозяйственных, лесных, коммерческих, технических), так называемых «городских» школах и начальных школах прочих ведомств. Допускалось также домашнее обучение под руководством специальных учителей.

Такие начальные учебные заведения, как городские училища и двухклассные начальные училища представляли собой заведения повышенного типа. Обучение в них продолжалось пять или шесть лет. К примеру, городские училища предназначались для детей ремесленников, служащих, мелкой буржуазии. Разумеется, и программа здесь была шире. К закону Божьему, чтению, письму и арифметике добавлялись – практическая геометрия, география и история Отечества с необходимыми сведениями из всеобщей истории и географии, естественная история и физика, черчение, рисование, пение, гимнастика[38].

Наряду с типовыми школами в местностях с компактным проживание нерусского населения существовали школы инородческие и иноверческие, где программы обучения особо регулировались законодательством. Все эти школы (протестантские, католические, армяно-григорианские, колонистские и т.п.) также подчинялись министерству народного просвещения и работали по типовым программам, но вместо закона Божьего представители духовенства соответствующих исповеданий имели право наблюдать за религиозным образованием юношества в рамках своей религии. Караимы имели училища при синагогах, существовали магометанские школы (медресе и низшие школы при мечетях), еврейские учебные заведения. А к примеру, в еврейские учебные заведения принимались в первый класс дети в возрасте 6-10 лет. В подготовительном классе изучались русский язык и письмо, счисление до 100, древнееврейский язык и объяснение первой книги Моисеева Пятикнижия; в одноклассном училище – русский язык, четыре первых правила арифметики и все остальные предметы по программам начальных народных училищ. Преподавание осуществлялось на русском языке.

Своеобразием отличалась постановка учебного дела на казачьих территориях. Здесь, в отличие от большей части территории страны существовало обязательное обучение детей грамоте. Мальчики обучались с 9 до 15 лет, а девочки – с 8 до 14. Обучение длилось 5-6 лет. В каждой казачьей станице существовало две школы – мужская и женская. Помимо предметов, входивших в программы начальных народных училищ, были обязательными – гимнастика, церковное пение и фронтовое обучение. Дополнительно мальчиков обучали ремеслам, а девочек рукоделию[39].

Быстрыми темпами расширялась в начале ХХ в. сфера среднего образования. включавшая почти 2,5 тысячи учебных заведений. В 1.262 мужских и 1.190 женских средних учебных заведениях обучалось около 728 тыс. человек и преподавало 34 тысячи учителей[40].

Подавляющее большинство средних учебных заведений составляли школы двух типов – гимназии и реальные училища. Гимназии были классическими – большое внимание уделялось в них изучению древних языков – латинского и греческого (примерно половина гимназий была с обоими языками, остальные – только с латынью). Программа реальных училищ отличалась от гимназической – большее внимание уделялось точным и естественным наукам, “классические” языки не преподавались. Вообще, “содержание преподавания, ...общий дух этих учреждений (реальных училищ – Г.У.) были более приспособлены к нуждам и запросам капиталистического города, промышленности и торговли”[41].

Обучение девочек и мальчиков в средней школе было раздельным. По данным на 1911 г. во всей Российской империи в качестве средних учебных заведений для мальчиков действовало 445 гимназий и прогимназий, и 274 реальных училища (в 1913 – уже 470 и 284[42]), а также ряд профессиональных заведений, таких как: коммерческие, технико-механические, железнодорожные, музыкальные, медицинские, сельскохозяйственные, землемерные, горные училища. К системе мужских средних учебных заведений относились 50 военных и военно-морских училищ, 57 православных и 12 римско-католических духовных семинарий, 134 педагогических заведения. Независимо от того, казенным или частным являлось учебное заведение, оно обучало детей по типовым программам, утвержденным в Министерстве народного просвещения.

Дети принимались в гимназию в возрасте 10-11 лет (изредка с 9), как правило уже пройдя курс начального обучения с домашним учителем или на других подготовительных курсах. Курс обучения в мужской классической гимназии составлял 8 лет. Пять предметов изучались на протяжении всех 8 лет – закон Божий, русский и немецкий языки, математика, история. Гимназисты изучали закон Божий 2 урока в неделю, русский и церковнославянский языки – 4-5 уроков в неделю, математику – 4 урока в неделю, историю от 2 до 4 уроков в неделю в разных классах, немецкий язык приблизительно 3 урока в неделю. Для младших гимназистов в первый год обучения имелись уроки чистописания, а на протяжении 1-3 классов – рисование. Из предметов естественнонаучного цикла изучались природоведение (с 1 по 3 класс), одновременно география (с 1 по 5 класс) – эти предметы шли по 2 урока в неделю, а после них в 6-8 классах гимназисты переходили к изучению физики (3-4 часа в неделю). Также в старших 7-м и 8-м классах преподавались законоведение и философская пропедевтика (основы логики). Со 2-го года обучения изучался также французский язык[43]. (Усиленное внимание к языковой подготовке проявлялось так, к примеру, с первого класса начинали изучать немецкий язык, со второго – французский, с третьего – латынь, с четвертого класса наряду с русским языком изучался старославянский, а с пятого года желающие могли изучать еще греческий).

Общая нагрузка составляла, таким образом, примерно 4 урока в день для младших гимназистов, 5-6 уроков для учеников средних и старших классов.

Что касается классических языков, то изучение латыни начиналось с 3-го класса и продолжалось по 8-й. На этот предмет отводилось 5 уроков в неделю. Латинский язык (как и любой иностранный язык) требовал от гимназистов большого усердия и времени, чтобы и понять, и зазубрить изучаемое. Не случайно среди педагогов и среди родителей, а также в самом министерстве народного просвещения, не прекращались дискуссии о целесообразности столь серьезного изучения «мертвого» языка.

В какие-то периоды латынь становилась прямо-таки неким жупелом, зацепкой для критики всей системы среднего образования. В чем тут было дело? Российская система классических гимназий не была выдумана на голом месте. Структура обучения (в том числе, число часов, выделяемых на изучение каждого предмета) была построена на основе европейского опыта. В гимназиях же европейских стран число часов на уроки латинского языка, как правило в 2,5-5 раз превышало число уроков родного языка, поскольку со средневекового периода латынь считалась наилучшим фундаментом для изучения гуманитарных предметов и развития дисциплины мышления. Как мы видим, в России соотношение в изучении латинского и русского языков было смягчено по сравнению с западноевропейскими гимназиями и составляло примерно 1:1.

Наряду с прямо-таки яростной критикой «классической системы» обучения, звучали противоположные мнения, высказываемые профессионалами-лингвистами. Выдающийся русский филолог профессор Л.В. Щерба в своем отзыве, переданном в МНП, отмечал: «Все мы выросли в классической школе, и поэтому масса слов для нас понятна без дальнейших объяснений – мы сами можем сочинять такие слова, как трансформатор, конденсатор, прогресс, регресс и т.д., и т.п. Все эти префиксы транс-, про-, пре-, кон-, цис-, и т.п. , входящие в состав бесконечного запаса международных культурных слов, нам хорошо известны с 1-го или 2-го класса». Далее он говорил, что если детей «будущей демократической школы» лишить латыни, то «все то, что в иностранных языках кажется нам само собою понятным и известным, благодаря нашему раннему знакомству с латинским языком, будет служить большим камнем преткновения в старших классах при изучении иностранного языка впервые. Отсутствие понимания этого международного словаря явится также большим минусом в других предметах, где множество обычных терминов», которые совершенно ясны для знающих основы латыни[44].

Выпускникам классических гимназий (в соответствии с законом 30 июля 1871 г. об уставах гимназий) предоставлялась монополия при поступлении в университеты, и следовательно для доступа к так называемым «либеральным» профессиям (требовавшим наличие историко-филологического или юридического образования). Только на физико-математический и медицинский факультеты принимались лица, имевшие среднее, но не обязательно гимназическое образование, после сдачи ими дополнительного экзамена по латыни.

Курс в прогимназиях был облегченным по сравнению с основным курсом гимназий.

Поступавшим в гимназию следовало сдать экзамены по русскому языку, арифметике и закону Божьему. Вся семья с тревогой следила за результатами поступавшего. Перед экзаменом «на счастье надевали на шею ладанку, крестили перед входом в класс, плакали, когда получал тройку – с ней было не попасть»[45].

И педагоги, и гимназисты носили форму. У учителей на сюртуке были золотого цвета пуговицы с изображением пеликана, кормящего птенцов. Это был символ  полной отдачи учителями своих знаний ученикам. Ведь по преданию, пеликан, чтобы накормить птенцов, разрывал свою грудь. Гимназисты носили синюю фуражку с белым кантом и посеребренным гербом из скрещенных веточек лавра (между ними помещался номер гимназии), черную куртку-тужурку навыпуск, подпоясанную лакированным ремнем, где посередине светлой пряжки также был выбит номер гимназии. В торжественных случаях полагалось надевать мундир из синего сукна, отделанный по воротнику серебряной тесьмой – галуном. Но нарядные мундиры были не у всех. Уличной одеждой была шинель серого сукна со светлыми пуговицами и синими петлицами. Что касается прически, то требовалось, чтобы волосы были коротко подстрижены[46].

Уроки, начинавшиеся обычно в 9 часов утра, продолжались по 50 минут, а перемены длились от 5 до 30 минут(большая перемена, обычно в середине дня, отводилась для чаепития).

Практически все авторы мемуаров пишут, что учебная нагрузка в гимназии была большой. После 5-6 уроков в гимназии, много задавали на дом, так что «средний» ученик тратил 3-4 часа в день на домашние задания.

Начиная с конца ХIХ в. в гимназиях преподавались гимнастика и военный строй. Выпускники гимназий умели неплохо фехтовать и владели боем на саблях, разбирались в боевом и строевом деле.

Кроме учебных занятий гимназисты по желанию пели в хоре, играли в духовом или струнном оркестре, брали за плату уроки танцев. Все эти занятия проводились в помещении гимназии после уроков.

Как правило, мемуаристы с восторгом и теплыми чувствами вспоминали свои школьные годы (высокий уровень гимназий не случайно сохранялся в виде мифа все советские годы). Отношение к гимназическому обучению можно выразить словами одного из авторов воспоминаний: «Теперь, когда прошло много лет, можно спокойно и объективно оценить своих учителей. За редкими исключением, это были знающие, добрые, честные и преданные своему делу люди. Какое надо было иметь терпение и выдержку, чтобы преподавать в классах, где было много шалунов, упрямых и неразвитых мальчишек! Они свято исполняли долг, передавая нам свои знания»[47].

В реальных училищах мальчики учились 7 лет. Целью ставилось поступление в высшие технические учебные заведения. В отличие от классических гимназий здесь не изучались древние языки, однако из новых языков немецкий давался в том же объеме, что и в гимназиях, так же, как и второй иностранный язык (обычно французский), изучаемый со 2-го класса. Преподавание закона Божьего, русского языка, истории, физики, законоведения шло в том же объеме, что и в гимназиях, а курс географии был даже шире, чем в гимназиях. Рисование имелось по 2 урока в неделю весь 7-летний курс обучения (в гимназии только в 1-3 классе), в классах с 3-го по 5-й параллельно с рисованием реалистами изучалось еще и черчение. В старших классах реальных училищ могли быть устроены коммерческие классы, в которых изучались основы бухгалтерии, делопроизводства (вместо рисования и естествоведения вводились часы на предметы под названием «письмоводство и книговодство»)[48].

Среди реальных училищ, особенно столичных, были школы очень высокого уровня, дававшие прекрасную подготовку, с которой удавалось поступать даже в солидные европейские университеты. Одним из лучших было московское реальное училище святого Михаила в Лефортове. Его директор, действительный статский советник фон Ковальциг, собрал в училище первоклассных педагогов, в частности, русский язык здесь преподавали известные филологи – председатель Общества любителей русской словесности Грузинский, Сливицкий, Вертоградский и только что оставленный при университете по кафедре западноевропейской литературы Лютер. Директор привлекал молодые, талантливые силы для преподавания других школьных предметов. Уже сама обстановка училища, размещавшегося в старинном особняке, производила на новичка чарующее впечатление, остававшееся на всю жизнь. Видный русский философ Ф. Степун так описывал свое первое посещение: «Мы входим в очень странную комнату. Среди античных ваз, лиственных орнаментов и геометрических тел молчат на полках и под самым потолком Зевс, Афина Паллада, Гомер и Аполлон. У подножия гипсового Олимпа – потрепанные чучела тетеревов, ястребов, белок, сусликов и всякой иной твари. На столах физические приборы и электрические машины: поршни и колбы, синие и матовые стекла. На стенах и даже на дверях – карты»[49].

Спектр средних учебных заведений для девочек не был таким широким, как для мальчиков. Более 85% средних женских школ составляли гимназии. Имелось также по нескольку десятков женских духовных и коммерческих училищ.

В женских гимназиях план обучения был немного легче, чем в мужских гимназиях, и составлял 7 лет. В ряде гимназий были организованы дополнительные педагогические классы, выпускницы которых получали право работать учительницами или воспитательницами.

В отличие от начальных учебных заведений, в большинстве средних учебных заведений обучение было платным. Стоимость образования в заведениях разных типов представляла значительные колебания. Следует отметить, что образование мальчика в среднем стоило вдвое больше, чем образование девочки. Рассмотрим (оперируя средними статистическими показателями) за счет каких средств покрывались расходы на образование. Как в казенных, так и в частных мужских гимназиях стоимость годового обучения составляла 124 руб., в реальных училищах – 111 руб. и в том, и в другом случае часть этих расходов покрывалась за счет казенной дотации (47 и 46 рублей), также бралась плата с родителей – 60 рублей за гимназистов и 43 за реалистов. Остаток стоимости образования покрывался из муниципальных, земских, сословных средств, а также благотворительных стипендиальных капиталов. К примеру, в 1909/1910 учебном году поступило 3 млн руб. на стипендии ученикам профессиональных училищ[50].

Несмотря на то, что плата за обучение в среднего уровня петербургской гимназии составляла немалую сумму в 60 рублей в год, там учились дети скромных служащих, небольших чиновников, среднего достатка интеллигенции. Не были исключением и дети квалифицированных рабочих (например, как указывается в мемуарах, с Путиловского завода). Без сомнения, бедным семьям было трудно платить за детей. Но в большинстве заведений существовала целая система финансовых льгот для успевающих учеников. В 1913/1914 учебном году 27% гимназистов по сословному статусу родителей являлись мещанами и цеховыми, а еще 18% – крестьянами (при этом из дворянско-чиновничьей среды происходило примерно 33% учеников гимназий)[51]. Многие дети из малообеспеченных семей учились на казенные стипендии или стипендии, устроенные на пожертвования благотворителей. Кроме того два-три раза в год во многих учебных заведениях устраивались благотворительные вечера (концерты или балы), собранные на них средства шли в пользу малоимущих учеников. Получить освобождение от платы имели возможность те, кто хорошо учился и имел пятерку по поведению.

Обычно программа благотворительных вечеров была такой. В первом отделении проходил концерт или давался спектакль (к примеру какой-нибудь водевиль А.П. Чехова), а во втором были танцы, которые могли продолжаться до 2-3 часов ночи.

Несмотря на льготы при оплате, они не охватывали всех нуждающихся. Иногда неполучение стипендии или повышение оплаты учебы ставило под удар завершение учебы и получение аттестата о среднем образовании. К примеру, в женской прогимназии в Богородске Московской губернии, где обучалось более 200 учениц, плата составляла 5 рублей с местных и 10 рублей с иногородних в год в младшем классе, и с каждым годом обучения увеличивалась, составляя в старших классах соответственно 45 и 60 рублей. После повышения платы за обучение, проведенного с согласия попечительного совета, местная пресса отреагировала так: «Может быть попечительный совет думает, что обучать своих детей можно только богатым, а не разной мелкой сошке и шушере ?» Точка зрения, что школы и гимназии должны содержаться главным образом на общественные средства, активно поддерживалась педагогами, один из которых посетовал, что «в частном учебном заведении каждый ученик мнит себя «платежной единицей» и преисполнен самомнения»[52].

Стремление к получению детьми образования было в обществе очень сильным, проявляясь и в низших его слоях. Постоянный рост платы за обучение на фоне инфляции, наблюдавшейся в начале ХХ в., больно бил по интересам родителей, которые были вынуждены забирать детей уже из старших классов. В реальном училище родителям приходилось оплачивать от 25 руб. в младших классах, до 100 руб. в старших. Отец одного из подмосковных «реалистов» писал в заявлении в школу: «Очень жалею, что пришлось прервать образование..., что средств на образование не хватает. Более 60 рублей в год я не могу на него израсходовать, а этого далеко не достаточно. Один проезд стоит больше этой суммы». И печально добавлял: «Что делать, видно, мы еще не дожили до того времени, когда образование будет доступным для всех»[53].

Средняя стоимость обучения девочек в гимназиях и школах составляла 61 руб. в год. Родители платили только две трети этой суммы. В закрытых учебных заведениях, как например Институтах благородных девиц Ведомства учреждений императрицы Марии с девочек, имеющих родителей, бралась плата до 200 руб. в год (при общей стоимости содержания 522 руб. на человека), а сироты и полусироты могли получить льготы или даже полное освобождение от платы за счет благотворительных капиталов и собственных фондов учебного заведения.

Наиболее дорогим по себестоимости было обучение воспитанников в военных учебных заведений – 664 руб., однако родители платили только 38 руб., а более 600 руб. шло из казны.

Высшая школа, как и другие сферы народного образования, в начале ХХ в. развивалась ускоренными темпами. К 1914 г. в Российской империи имелось 63 государственных и 54 общественных и частных высших учебных заведения, в том числе 10 университетов. В них обучалось более 123,5 тысяч студентов и преподавало около 4,5 тысяч человек профессорско-преподавательского состава[54].

Несмотря на тот факт, что за период 1900-1913 гг. отечественные вузы выпустили более 87 тысяч специалистов, профессионалов остро не хватало. Это привело к тому что в годы экономического подъема (1910-1913) – возникли идеи государственного планирования высшей школы, что было связано с резким возрастанием потребности “в кадрах высшей квалификации, в первую очередь, народнохозяйственного профиля»[55].

Идеи эти обсуждались и в Государственной думе (где в 1909 г. был внесен запрос 33 депутатов о развитии высшего агрономического образования), и в Министерстве народного просвещения (куда поступали многочисленные ходатайства с мест о необходимости открытия вузов по разным специальностям), и в Совете министров (когда после поездки по Сибири и Поволжью председатель Совета министров П.А. Столыпин также получил целый ряд ходатайств об организации вузов, подкрепленный обязательствами частичного или даже полного финансирования их из местных средств)[56].

Однако, несмотря на осознание разными силами общества и бюрократии необходимости значительного расширения системы высшего образования, сделано было очень немного. Дело тормозилось апатией, а то и противодействием, представителей высших государственных сфер. Роковую роль сыграла царская резолюция от 2 апреля 1912 г. на постановлении Совета министров о создании ряда вузов. Николай II написал следующее: «Я считаю, что Россия нуждается в открытии высших специальных заведений, а еще больше в средних технических и сельскохозяйственных школах, что с нее вполне достаточно существующих университетов. Принять эту резолюцию за руководящее указание»[57]. Реакция министра народного просвещения Л.А. Кассо была боязливой, и перестраховываясь, он не принял мер к открытию даже того количества учебных заведений в провинции, решение по которым было согласовано с императором.

Кратко противоречия в области развития высшей школы можно было бы описать следующим образом. Быстрое буржуазное развитие делало настоятельно необходимым энергичное развитие системы высшего образования для подготовки отечественных специалистов. Это признавали все – царские сановники и университетские профессора, промышленники и сельские хозяева. В стране не хватало квалифицированных врачей, учителей и инженеров, ощущался недостаток юристов и экономистов.

Но поскольку высшая школа была наиболее заметным и постоянно напоминавшим о себе очагом политического брожения, своеобразной «отдушиной» полицейски-сыскного аппарата, а к тому же недовольство демонстрировали не только студенты, но и маститые свободомыслящие профессора, то государственная власть считала, что не стоит собственными руками укреплять позиции того, кого она считала общественным противником. Поэтому расширение числа университетов и студенчества сдерживалось всеми способами. Академик Владимир Иванович Вернадский писал о ситуации в науке и высшей школе так: «Русские ученые совершали свою научную работу вопреки государственной организации»[58].

Целый клубок противоречий, существовавших в развитии высшей школы, и прежде всего попытки полицейского крыла российской бюрократии отыграться на высшей школе за свои политические неудачи и просчеты (прогрессивно мыслящих профессоров и преподавателей вытесняли из университетов и пресекались все проявления университетской автономии), – в конечном счете создавали в студенческой среде атмосферу постоянного морального надлома.

В.И. Вернадский в своей статье «1911 год в истории русской умственной культуры» описал «разгром» Московского университета в 1911 г., когда из него было уволено более 130 лучших преподавателей. Во время студенческих волнений университетская администрация «оказалась отстраненной от управления университетом; в университет произвольно являлась полиция и распоряжалась там согласно своим данным и своим инструкциям». В этой ситуации «университетское начальство никогда не могло знать, чем кончится любой день и какие последствия вытекут из самой пустой студенческой истории», а когда начались запросы о поведении отдельных преподавателей, основанные на агентурных сведениях и «полицейские власти стали не только прекращать волнение, но подбирать аудиторию читающему профессору», то это унизительное положение вынудили ректора А.А. Мануйлова, его помощника М.А. Мензбира и проректора П.А. Минакова подать в отставку с административных должностей[59].

Ситуация психологического дискомфорта тяжело отражалась на всех студентах – и на тех, кто хотел учиться, и на тех, для кого требования профессоров оказывались непосильными. В статье А.С. Изгоева, опубликованной в знаменитом сборнике «Вехи» был дан историко-социологический анализ состояния российского студенчества. Автор преподнес общественному мнению немало откровенно нелицеприятных суждений о студенчестве. Он критиковал молодежь за «слабую культуру ума и воли, нравственное разгильдяйство, привычку к фразерству», писал, что «напряженная, взвинченная студенческая жизнь, создавая видимость какого-то грандиозного общественного дела, поглощая в ущерб занятиям много времени, мешает студентам заглядывать к себе в душу и давать себе точный и честный отчет в своих поступках и мыслях»[60]. Изгоев не отрицал того, что до 1905 г. студенчество играло огромную положительную роль в политической жизни страны – «будило общественную мысль, ... тревожило правительство, постоянно напоминало самодержавной бюрократии, что она не смогла и не сможет задушить страну»[61]. Но признавая эту заслугу, он с горечью писал о том, что увлеченные политическими страстями студенты не стремятся к культурности и образованности, а это в конечном счете делает интеллигенцию бессильной и малополезной народу.

Рассмотрим теперь, что представляла собой система имеющихся высших учебных заведений.

В 1913/1914 учебном году в университетах обучались почти 36 тысяч студентов, что составляло около трети всего студенчества. С 1905 до 1913 гг. число студентов выросло в полтора раза. Университеты имелись в обеих столицах – Петербурге и Москве, в Казани, Харькове, Киеве, Одессе, Юрьеве, Варшаве, Томске, Саратове.

Внутренняя структура университетов сложилась в начале ХIХ в. и оставалась неизменной до 1917 г. Обучение велось на физико-математическом (с естественным и математическим отделениями), историко-филологическом (с историческим и словесным отделениями), юридическом и медицинском факультетах. Однако, не во всех университетах этот список был типовым. В Петербургском университете имелся восточный факультет, и не было медицинского. В Юрьевском университете (сейчас Тарту в Эстонии) был богословский факультет, где готовили пасторов евангелически-лютеранского исповедания. Не имелось всех четырех факультетов в Томском и Саратовском университетах. Наибольшей привлекательностью пользовалась в начале века юридическая специальность. На 9 юридических факультетах российских университетов обучалось более 15 тыс. студентов[62].

На втором месте по численности студентов (более 23 тыс. человек в 1913/1914 учебном году) шли технические вузы, которых было 15. Шесть институтов находилось в Петербурге: технологический, политехнический, горный, инженеров путей сообщения, гражданских инженеров (по строительству дорог и других гражданских сооружений) и позднейший по времени открытия электротехнический институт. Два института были в Москве – императорское Московское техническое училище (в советское время знаменитое Бауманское) и Институт инженеров транспорта. Четыре инженерных вуза имелись на Юге Европейской России (в Екатеринославе, Киеве, Новочеркасске и Харькове), 1 в Сибири (Томск) и 2 в Балтийских губерниях и Царстве Польском (в Риге и Варшаве). Все города, за исключением Новочеркасска, входили в число крупнейших городов империи. Причем 12 вузов действовали в университетских городах (Петербург, Москва, Варшава, Харьков, Томск), где был уже отлажен полицейский надзор за студенчеством.

1910-е годы стали временем преобразования учебной системы в высших инженерных учебных заведениях. Новые программы были направлены на реализацию принципов научно-технической специализации. В начале ХХ в. система технического образования включала подготовку по целому ряду специальностей (основными являлись “инженер-механик” и “инженер-технолог”) и была широко географически представлена. Чтобы получить образование, после 1905 г. уже не обязательно было ехать в Москву, Петербург или Харьков. К тому же возникавшие в провинции вузы давали при поступлении льготы уроженцам близлежащих местностей. Экономически выгоднее становилось готовить кадры на месте. Начиная со 2-го курса будущие инженеры проходили практику на заводах, фабриках и железных дорогах.

После долгих дебатов и изменений в учебных программах, к началу ХХ в. в технических вузах была достигнута сбалансированность учебного процесса. Но несмотря на это, отсев студентов был значительным. До дипломов доходила только половина поступавших на 1-й курс. Кто-то не выдерживал интеллектуального напряжения, другие – тягот несытой студенческой жизни.

К тому же, среди строгостей сопровождавших жизнь российских студентов, было запрещение вступать в брак (одновременно, женатые не могли поступать в вузы). Исключения из этого правила начали допускаться, согласно циркуляру Министерства народного просвещения, с 1898 г. – по разрешению попечителей учебных округов. И только с 1906 г. запрет был фактически отменен – на брак требовалось формальное разрешение ректора, так же, как для поступления женатых в вуз[63].

В 1906 г. закончилась эра безраздельного господства мужчин в инженерной профессии. В Петербурге открылись Политехнические женские курсы. Лекции читали профессора Политехнического и Технологического институтов. К 1916 г. было выпущено 50 женщин-инженеров[64].

Следующую позицию после университетов и технических вузов по количеству заведений занимали высшие военные и военно-морские учебные заведения, готовившие кадры для высших командных должностей в армии и на флоте. Этих заведений было восемь, в том числе: Академия Генерального штаба, существовавшая с 1832 г., Артиллерийская, Инженерная, Военно-юридическая, Интендантская, Морская академии, а также Морское и Морское инженерное училища. Последнее принадлежало к старейшим российским вузам – оно существовало с 1734 г. и базировалось в Кронштадте. Высшее образование армейские специалисты получали также в Военно-медицинской академии и в Восточном институте[65].

Имелось также 4 юридических вуза (Демидовский Юридический лицей в Ярославле, Училище правоведения, Александровский лицей и Лицей цесаревича Николая Александровича), 6 аграрных (Сельскохозяйственный институт в Москве, Институт сельского хозяйства и лесоводства в Новой Александрии близ Варшавы, Лесной институт в Петербурге и др.). В 6 богословских учебных заведениях готовили священнослужителей православного, евангелического, римско-католического, и армяно-григорианского исповеданий. Православные духовные академии находились в Москве, Петербурге, Киеве и Казани; Армяно-Григорианская духовная академия – в Петербурге, Римско-Католическая духовная академия – в Вильне. Центрами высшего музыкального образования были Петербургская (с 1862 г.) и Московская (с 1866 г.) консерватории. Незадолго перед войной открылись консерватории в Киеве (с 1912 г.) и Саратове (с 1913 г.).

Ярким явлением периода 1900-1913 гг. стало развитие высшего женского образования. К 1914 г. в России имелось 29 женских вузов, в которых обучалось более 25 тыс. студенток.

История высшего образования для женщин в России была непростой, попытки общественности организовать вузы для женщин наталкивались на многие препятствия. Посещение женщинами университетских лекций в 1860-х гг. вызвало бурные дебаты в прессе и в министерских кругах. С 1869 г. министр просвещения граф Д.А. Толстой был вынужден разрешить открытие публичных курсов для лиц обоего пола. Несмотря на их популярность, эти курсы не давали слушательницам «никаких прав, кроме ранее существовавшей возможности стать домашней наставницей, гувернанткой или учительницей начальных классов»[66]. Невозможность получить нормальное высшее образование в России вызвала целое движение русских женщин в европейские университеты, особенно усилившееся в 1880-1890-е гг. Журнал «Неделя» в 1890 г. сообщал: «Русские студентки разбросаны по всем университетам Европы, где только допускаются женщины, и повсюду составляют подавляющее большинство между учащимися женщинами» (к примеру, в 1901 г. в Швейцарии из всего количества 748 женщин-студенток 560 были из России)[67].

Наконец, в Петербурге в 1878 г. появились первые высшие женские курсы (Бестужевские курсы). Они представляли собой общеобразовательное учебное заведение университетского типа с тремя отделениями. Как и университеты, Высшие женские курсы имели историко-филологическое, физико-математическое и юридическое отделения. За десятилетие с 1900 по 1910 гг. было открыто еще 15 Высших женских курсов в разных городах, в том числе, 2 заведения в Петербурге (Раева и Лесгафта), 3 – в Москве (так называемые Высшие женские, Женские юридические и Женские историко-филологические), 2 – в Киеве, а также в Казани, Одессе, Варшаве, Новочеркасске, Тифлисе, Юрьеве, Томске, Воронеже.

Высшие женские медицинские учебные заведения имелись в Петербурге, Москве, Одессе и Киеве. Они соответственно открылись в 1897, 1909, 1910 и 1907 гг. Было три женских сельскохозяйственных вуза, начавших свою деятельность после 1905 г., – Высшие курсы Стебута в Петербурге, Голицынские курсы в Москве и Молочный институт в Вологде. В Петербурге имелись Политехнические курсы и Архитектурные курсы Багаевой. Четыре педагогических вуза находились в Петербурге (2), в Москве и Киеве. В развитии высшего женского педагогического образования большую роль сыграла деятельность Фрёбелевского общества[68].

Несмотря на широкое развитие системы высшего образования, в стране существовал значительный дефицит дипломированных специалистов. Вот почему большое развитие получили не только государственные высшие учебные заведения, но и негосударственные (общественные и частные), которых появилось несколько десятков.

4. Недостатки российской школьной системы и проблема перехода ко всеобщему обучению

Начиная с 1880-х гг.[69], и особенно в период революционного подъема 1905-1907 гг. российское общественное мнение при обсуждении вопросов народного просвещения одним из первых требований ставило общедоступность школы.

В 1902 г. группой видных земских деятелей был подготовлен и издан сборник публицистических статей «Всеобщее образование в России». В нем анализировались и высоко оценивались итоги деятельности земства. Один из авторов сборника Н.Ф. Буняков отмечал, что «тридцать лет тому назад у нас, на всем протяжении почти совершенно безграмотной тогда России, вся забота относительно народного образования была направлена на распространение в массе народа простой грамотности, в смысле умения читать и писать, хоть бы как-нибудь, хотя бы только механически». Начиная с конца ХIХ века задачи интеллигенции стали пониматься шире – не только искоренение неграмотности, но образование младшего поколения, всестороннее развитие его представлений об окружающем мире.

Осознание ценности образования в начале ХХ в. имелось не только в среде интеллигенции и власть имущих классов, но постепенно распространялось в гущу народной жизни. Н.А. Рубакин писал (около 1900 г.): «Одна школа ... приходится теперь в России на 237 квадратных верст и на 1652 души населения. Немудрено поэтому, что около ста миллионов живых людей, таких же, как мы с вами, до сего времени отрезаны от книги, и некому показать им и разъяснить, что значат каких-нибудь три десятка крючков и завитушек, называемых буквами, будто это огромный, непреоборимый труд»[70]. Несмотря на собственную неграмотность, многие из крестьян, как свидетельствуют наблюдения народных учителей, понимали необходимость грамоты для своих детей. Учительница Н.Б. Петрова рассказывала, что с одной стороны, некоторые крестьяне смеялись над детьми, особенно девочками, что те ходят в школу (“Зачем тебе грамота ? Муж будет пить, а ты бутылки считать ?”), а с другой стороны, имелись нередкие примеры сознательного отношения к детским урокам. Мать одного из учеников, простая необразованная женщина, уговаривала его:

“- Ваня, учись, родимый, и гасу (керосину – Г.У.) не жалей, сиди хоть до двенадцати, а ежели боишься, и я с тобой буду сидеть”.
Temperance 2 006

Мать другого мальчика, Егора, читала вместе с ним, хоть и не знала букв. Когда он забывал, она ему напоминала:

“- Смотри, Егорка, эта совсем такая, что мы с тобой допреж читали, и хвостик в эту сторону загнут”[71].

Крестьянами очень ценилось красивое и разборчивое письмо. Приводя детей в школу они говорили обычно: «Пускай, мол, Петруха или Варька научится читать и писать, а то безграмотному плохо, как слепому»[72].

В условиях революционного подъема 1905-1907 гг. пришла в брожение вся сфера народного образования. Недовольство выплескивалось наружу на всех уровнях – в волнениях участвовали гимназисты и реалисты, студенты, учителя, критиковавшие, как школьную и вузовскую администрацию, так и политику правительства в отношении просвещения в целом. Требования были многочисленными: и отменить обязательное посещение церкви, и не вмешиваться в жизнь ученика вне школы, и отменить в гимназиях латынь, и удалить от преподавания не нравившихся преподавателей[73]. Наиболее взвешенно и серьезно среди этого разноголосья обоснованных и необоснованных (да и просто неумных) требований, прозвучал голос российской интеллектуальной элиты. Это произошло в январе 1905 г., когда в газете “Наши дни” была опубликована записка 342 ученых “Нужды просвещения”. В этом документе известные ученые, в том числе 16 академиков, заявили, что “наука может развиваться только там, где она свободна, где она ограждена от постороннего посягательства ... где этого нет, там и высшая школа, и средняя, и начальная должны быть признаны безнадежно обреченными на упадок и прозябание”[74]. Авторы записки выступали против мелочного контроля административных органов государства буквально за всеми сторонами деятельности учебных заведений, и характеризовали существующее положение резкими критическими словами: «С глубокой скорбью каждый из нас вынужден признать, что народное просвещение в России находится в самом жалком положении, совсем не отвечающем ни насущным потребностям нашей Родины, ни ее достоинству»[75].

Согласно закону, принятому 14 июня 1910 г., в январе 1911 г. была проведена однодневная перепись начальных школ (в участвовавших школах училось 60% всех российских школьников). Это было сделано с целью выяснения реального положения и потребностей всеобщего обучения. В анкету, состоявшую из 37 пунктов, были включены сведения о половозрастном и сословном составе учеников, их родном языке и вероисповедании, о расстоянии от дома до школы. Полученные данные показали, что в период с 1894 по 1911 гг. прогресс школьного дела шел быстрыми темпами – число школ и учащихся увеличилось более чем в полтора раза[76].

Однако, цифры переписи подтвердили то положение, что кроме недостаточности количества школ, существуют еще две серьезнейших проблемы. Первая – отказы в приеме в школу, вторая – оставление детьми школы до окончания курса. К примеру в Петербургском учебном округе (куда входили Петербургская и еще 5 северных российских губерний) число отказов составило более 6% от всего числа учащихся или более 25 тыс. детей в возрасте 7-14 лет. В первый класс не были приняты 15% от числа первоклассников. До окончания курса оставили школу 17% или 68 тыс. детей. В Московском учебном округе, охватывавшем 11 плотнонаселенных центральных губерний России в течение учебного года из школ выбыло, не окончив курса, 16% мальчиков и 26% девочек – всего 216 тысяч человек[77]. Такая же безрадостная ситуация наблюдалась и в других учебных округах. Наиболее печально то, что дети бросали учебу уже пробыв какое-то время в школе, хотя только каждый третий ребенок школьного возраста имел возможность посещать школу.

Об остроте проблемы писали газеты всех уровней – от всероссийского до местного. В частности в 1911-1912 гг. не раз обращалась к этой теме газета «Богородская речь», выходившая в крупном фабричном центре Московской губернии. Когда осенью 1911 г. было отказано при приеме в начальную школу тридцати девочкам, «из которых только трем по малолетству, остальным же за неимением места», то “Богородская речь”, мыслившая в данном вопросе высокими политическими и просветительскими категориями (и позиция этой скромной газеты уездного масштаба вызывает уважение) резко критически писала: «Наше городское управление почти накануне введения всеобщего обучения отказывает в приеме почти целому комплекту учащихся. Стыдно!». Вскоре был поднят вопрос о школе в селе Рахманово. Школа эта из года в год отказывала все большей массе детей, желающих учиться. В какой-то момент школу расширили за счет учительской квартиры, сделав из нее еще один класс, а учительницу выселив в неудобное помещение кухни. Но «дети все продолжали лезть в школу». Председатель местного училищного совета сказал учительнице, обратившейся к нему за советом: «Не принимать лишних». Было отказано в приеме 20 детям, и их родителям пришлось тщетно обивать пороги, прося о приеме детей в школу[78].

Основной причиной ухода детей из школы до окончания курса было тяжелое материальное положение среднестатистической российской семьи, которая для поддержания своего благосостояния была вынуждена пользоваться детским трудом – в домашнем хозяйстве или на стороне. Даже для уже учившихся крестьянских детей посещение школы во время полевого сезона было невозможным. Хотя учебный год начинался 1 сентября, но окончательно ученики собирались к половине октября. В марте, с началом полевых работ и других промыслов, для многих учение опять прекращалось. Учитель церковно-приходской школы Первушин из Оренбургской губернии в своих записках привел несколько таких случаев: “Из мальчиков одного отец еще до Пасхи отпустил в соседнюю деревню пасти скот”. Другого “после Пасхи отец не стал пускать в школу, как единственного сына, помогавшего отцу при засевании хлеба весною”. Первушин писал: “Несколько раз ходил я на дом к отцам этих двух мальчиков, убеждал их не брать их до экзамена детей своих из школы. Но все было тщетно”. Еще одну девочку “мать взяла нянчить новорожденного ребенка, и несмотря на усиленные просьбы с моей стороны, а также и священника, мать не согласилась пускать больше дочь свою в школу”[79]. (На всей территории страны эта проблема стояла столь остро, что в педагогической прессе звучали даже предложения отпускать детей в сельских школах в апреле-мае на 25 дней для помощи семье во время весеннего сева, а после продолжать учебный год, удлиняя его в соответствии с пропущенным временем)[80].

По земским данным из-за необходимости работать не посещала школу пятая часть всех остававшихся за пределами школьной системы детей. Однако, основной причиной непосещения школы половина детей в возрасте 7-14 лет (респондентов анкеты, проведенной земством в середине 1890-х годов) указала “бедность”, еще 13% – “отсутствие обуви и одежды”, 9% – “необходимость жить на стороне”, 6% – “трудность платить за учение”. 1% детей заявил, что они вынуждены “ходить по миру, побираться”[81]. Учителю Константинову, который пошел по крестьянским избам, чтобы уговорить родителей отпускать детей в школу, крестьяне отвечали, что сами знают “что хорошо учить детей, и если не учат, так значит – нельзя, не могут”. Учителя даже укоряли, что он дразнит детей, “которые плачут, желая учиться”. Некоторые родители при этом добавляли, что “всем хочется учить детей, да не могут: не то, что в школу, на двор выйти не в чем, по очереди ходят”[82].

Первые более или менее обоснованные проекты введения всеобщего начального обучения появились вскоре после переписи 1897 г., которая дала обширный и достоверный материал для оценки состояния народного просвещения. Наибольшее внимание профессионалов и общественного мнения в целом привлекли два проекта – В.И. Фармаковского (1903 г.) и А.Н. Куломзина (1904 г.). Именно с учетом этих проектов, а также земских материалов вскоре был составлен и третий проект, вышедший из стен Министерства народного просвещения.

Коснемся вкратце содержания этих проектов. Проект чиновника МНП В.И. Фармаковского предусматривал открытие целой сети новых школ для того, чтобы все желающие дети 8-11 лет могли пройти курс четырехгодичного обучения. Стоимость проекта составляла около 108,5 млн руб., и он предназначался для 11 губерний Московского учебного округа (как наиболее развитых и подготовленных для реформирования). На вопрос, где взять деньги, проект Фармаковского отвечал однозначно – большую часть средств должно было обеспечить правительство.

По проекту статс-секретаря А.Н. Куломзина[83] начинать создание сети новых школ (которая постепенно должна была охватить страну) следовало с наиболее отсталых, окраинных районов. Стоимость проекта составляла 110 млн руб., при этом 41 млн руб. (около 37%) надлежало обеспечить из государственного Казначейства, 20 млн руб. (18%) от земств, 19 млн руб. от сельских обществ, и остальные 30 млн руб. – от земских сборов, городских обществ и частных пожертвований. По идее Куломзина, правительственная помощь предназначалась исключительно на открытие новых школ. Реформирование и улучшение уже существующих учебных заведений должны были обеспечить в сельской местности – крестьянские общества и земства, а в городах – муниципальные бюджеты и благотворительные пожертвования частных лиц. Интересны данные о соотношении количества учеников и учителей. Проектом Куломзина предполагалось, что в сельских школах будет один учитель на 50 учеников, а в городских – на 60 учеников[84].

И по расчетам Фармаковского, и по расчетам Куломзина, число детей, оставшихся за стенами школы составляло 6-7 млн чел.

По отзывам земских деятелей для реализации планов всеобщего обучения стране требовалось от 3 до 22 лет. Такой разброс в цифрах был вызван главным образом разительным отличием одних местностей Российской империи от других – по общему уровню культуры, по бытовым и экономическим условиям, по этноконфессиональному составу населения. Если в Лифляндии общедоступность образования была почти достигнута (обучалось три четверти всех детей школьного возраста), то в ряде отдаленных местностей начальное образование почти отсутствовало[85].

Проект Министерства народного просвещения “О введении всеобщего обучения в России” был внесен министром П.М. Кауфманом для рассмотрения и законодательного утверждения в Государственную думу 1 ноября 1907 г., где был передан для разработки в специальную комиссию. Пока шла работа по усовершенствованию проекта, в Государственную думу были внесены еще два проекта: разработанный под руководством сменившего Кауфмана на посту министра А.Н. Шварца проект положения о начальных училищах и общественный проект, подготовленный Лигой образования и представленный группой из 76 депутатов (преимущественно кадетов). На основе трех вариантов впоследствии был составлен сводный, который к осени 1910 г. был внесен, а весной 1911 г. принят Государственной думой. Однако, когда проект поступил для утверждения в Государственный совет, то там был отклонен. Такого поворота дел никто не ждал. Ситуация вызвала “замешательство и растерянность среди буржуазной интеллигенции, народных учителей, деятелей просвещения”[86], ведь не только для левых и центристских политических сил, но и для правых, не было сомнения, что “скорейшее осуществление в России всеобщего начального обучения является первейшей задачей государства”[87].

Так оказалось отложенным на неопределенное время “удовлетворение одной из насущнейших и неотложных нужд страны”[88]

Несмотря на непринятие важнейшего для судеб государства законодательного акта, III Государственная дума продолжала работать в направлении укрепления финансирования школы – в результате, правительственные ассигнования на начальное обучение с 1907 по 1912 г. выросли более, чем в 5 раз, составив 46 млн руб.[89]

*     *     *

Положительным фактом исторического значения явилось то, что в период 1900-1913 гг. в обучение включались дети из всех слоев населения, разного социального статуса. Произошло преодоление такой ситуации, когда образование было доступным только для представителей привилегированных групп.

Отрицательным было то, что в условиях революционизирования всей общественно-политической обстановки высшая государственная власть своими негибкими действиями усиливала конфронтацию с преподавателями и учениками учебных заведений всех уровней (начального, среднего и высшего). А это в результате вело к еще большему отторжению образованных либеральных сил от власти. Нежелание понимать друг друга, в конечном счете, больно отзывалось на судьбе системы народного просвещения. Эта система, несмотря на значительные финансовые вливания со стороны казны, а также из других общественных источников, находилась в неуравновешенном моральном состоянии, и это не создавало благоприятных условий для работы.

Тем не менее, всего за каких-то 15 лет, предшествовавших началу Первой мировой войны, идея о народном образовании как главном стимуле продвижения страны по пути прогресса стала ведущей в умах как образованных людей, так и среди огромной массы простого народа.

Видные русские публицисты по вопросам народного образования Г. Фальборк и В. Чарнолуский образно написали: “Русский народ – не жалкий нищий, которого можно удовлетворить подачкой черствого куска хлеба: он имеет такое же право на пользование благами широко поставленного элементарного образования, как и другие народы”. В качестве подтверждения своей мысли они приводили трогательные слова одного гласного-крестьянина – “Расходами на народное образование, вы не разорите народа”[90].

Ту же мысль, уже со своих профессиональных позиций, развивал выдающийся русский экономист и статистик  А.И. Чупров в статье “Знание и народное хозяйство”: “Есть, конечно, немало причин, тормозящих развитие русского народного хозяйства, но в числе их мы должны поставить на самом видном месте ту почти повальную безграмотность, которая так резко отличает наше отечество от всех сколько-нибудь культурных стран”. Он утверждал, что только образование может создать в людях потребность в лучшей обстановке жизни и указать им средства ее достигнуть. Если же этого не произойдет, то “могут пройти целые поколения без всякой перемены». И далее: “Большинство будет томиться в нищете, меньшинство, проникнутое желанием улучшить его судьбу, будет бесплодно тратить свои силы и средства, а между тем дело улучшения не подвинется ни на шаг». Единственный и беспроигрышный выход виделся в преодолении народного невежества: “Для того, чтобы благородные усилия лучших людей страны встретили для себя подготовленную почву, образование, хотя бы в самом элементарном виде, должно несколько встряхнуть природную косность ума и возбудить запросы лучшего. Не нужно забывать, что единственный способ для борьбы с бедностью заключается в увеличении производительности труда, для чего важнейший путь – знание и образование”[91].

5. Печать

Рост грамотности населения, «тяга» простых людей к достоверным источникам информации о внешнем мире создали условия для бурного развития «печатного слова» – книг, газет и журналов. Этот процесс был неразрывно связан со стремительным развитием народного образования. По мнению современников еще в 1870-х гг. безотрадное положение существовало не только в глухой провинции, но и в столицах, а уж «в глубине России» царила «вековая тишина»[92]. Спустя 20 лет картина резко изменилась.

В 1880-1890-е гг. возникли солидные книгоиздательские и книготорговые фирмы капиталистического типа. Среди лидеров этой отрасли бизнеса ярко проявили себя Иван Дмитриевич Сытин, Алексей Сергеевич Суворин, А.Ф. Маркс (издатель журнала «Нива»), Н.П. Карбасников (владелец крупнейшего петербургского книжного магазина, модного среди петербургской знати), А.С. Панафидина, Н.В. Соловьев, М.Вольф и др.[93] В начале ХХ в. наступил подъем книгопечатания. Книжная продукция приобрела необычайное разнообразие – от простеньких книжечек, которые стоили по 75 копеек за сотню, до роскошно изданных юбилейных изданий в вычурном художественном стиле (как например, книга Н. Кутепова «Великокняжеская и царская охота на Руси» в 4-х томах с иллюстрациями И.Е.Репина, Е.Е.Лансере и А.Н.Бенуа). И все эти издания находили своего читателя, потому что по словам И.Д. Сытина не было «такого угла в народной жизни, где русскому издателю совсем нечего было бы делать. Народное просвещение, народное здоровье, народное богатство, народное хозяйство, народное ремесло – все требовало помощи, все искало опоры в науке и знании и не находило ничего. Кругом была пустыня, девственный лес...»[94]. И не случайно Сытин, сам проделавший путь от костромского крестьянского мальчика до миллионера, называл Россию «страной неограниченных возможностей и неограниченного невежества».

И эта полуграмотная Россия в 1908 г. по количеству издаваемых книг стала занимать третье место в мире после Германии и Японии[95].

В результате интенсивного формирования книжного рынка в 1913 г. в России было издано более 34 тысячи книг тиражом почти 119 млн экземпляров. Стоимость их составила свыше 39 млн руб. Примерно четыре пятых всех книг выходило на русском языке[96]. Кроме русского книги выходили на 48 языках. Наибольшее по тиражу количество книг выходило на польском (примерно 4% всероссийского книжного рынка), латышском (3%), немецком (1,7%), еврейском-идиш (1,7%), эстонском (0,9%), татарском (0,9%), древнееврейском (0,7%), украинском и литовском (примерно по 0,6%), грузинском и армянском (примерно по 0,4%) языках[97].

Наибольшим спросом на книжном рынке пользовались учебные пособия, народные издания, календари-справочники. Годовой тираж учебных пособий составил 22,6 млн экз., народных изданий – 21,6 млн экз., календарей – 13,7 млн экз. При этом учебных пособий было издано более 2.760 названий, а народных изданий более 2.500 названий.

Учебные пособия приносили российским издателям и наибольшую прибыль среди всех других видов литературы – стоимость изданных в 1913 г. книг приближалась к 10 млн руб. В следующую группу по прибыльности (тиражи от 2 до 7 млн экз. в год) вошли беллетристика (включая собрания сочинений, которых за год было издано почти 2 млн томов), религиозная литература, детская литература и уже упомянутые календари.

Неудивительно, что лидирующими центрами книгопечатания являлись обе столицы – Москва и Петербург. В 1913 в Петербурге вышло почти 8 тысяч книжных новинок, а в Москве свыше 6 тысяч. Однако, Москва в полтора раза «обгоняла» Петербург по тиражу изданных книг. В «первопрестольной» за год было отпечатано более 45 млн книг, что составило почти 40% всех книжных тиражей, вышедших в России в последний «мирный» год, а в Петербурге почти 32 млн экз. (27%)[98].

Такое соотношение в значительной степени определялось тем, что в Москве печаталась львиная доля выпускаемых в России так называемых «книг для народа» – написанных доступным, понятным языком и посвященных животрепещущим для ума и сердца простого человека вопросам и сюжетам. Наряду с неизменно популярными в последние 200-300 лет книгами «Бова-королевич», «Еруслан Лазаревич», «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа», и быстро завоевавшего популярность «разбойника Чуркина»«, с конца ХIХ в. в виде народных изданий стали издавать сочинения Н.В. Гоголя и А.С. Пушкина, а также специально написанные рассказы Л.Н. Толстого, в которых рассматривались нравственно-этические вопросы.

Стоили «народные книжки» недорого – по 3, 5, 10 коп. Продавались они по всей России ходячими книгопродавцами – офенями. Такой офеня приходил в Москву, оптом закупал свежеизданные книги в районе Никольской улицы (там были сосредоточены крупные и мелкие книжные лавки) и возвращался в провинцию, где вел свой не очень-то прибыльный промысел. Рекордсмены среди офеней преодолевали тысячи верст, идя от селения к селению (Пругавин писал об офене, преодолевшем за несколько лет 17 тысяч верст или более 18 тыс. км., на пароходе, на лошадях, пешком и на лодке, и распространившем около 15 тыс. книжек)[99], некоторые специализировались на распространении книг в войсках, другие – на фабриках. Благодаря офеням книга доходила до самых глухих уголков российской глубинки.

В Москве находились крупнейшие из издательств, специализировавшихся на народной литературе – издательство И.Д. Сытина и издательство «Посредник».

«Товарищество И.Д. Сытина» в начале ХХ века являлось крупнейшей и можно сказать легендарной из российских издательских фирм. Треть всех книг (по тиражу), выпускаемых в Москве в начале ХХ в., была выпущена Иваном Дмитриевичем Сытиным (1851-1934). Паевое товарищество Сытина владело целым рядом типографий, постепенно скупая те полиграфические предприятия, которые не выдерживали конкуренции. На улице Пятницкой в Москве был специально построен оснащенный по последнему слову техники типографский комплекс, из трех огромных четырехэтажных корпусов – известная в советское время и сейчас Первая образцовая типография. Качество полиграфии «Товарищества И.Д.Сытина» было отмечено золотыми и серебряными наградами на многих российских выставках, а также на всемирных выставках в Париже – в 1889 и 1900 гг. и в Льеже в 1905 г. На Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде в 1896 г. изделия сытинской фирмы получили право использования государственного герба[100].

За первое десятилетие ХХ в. Товариществом И.Д. Сытина было издано почти 14 млн экз. букварей и азбук, почти столько же штук книг духовно-нравственного содержания, 16 млн экз. беллетристики (837 названий), 34 млн экз. «народной литературы, 56 млн экз. календарей, 4,5 млн детских книг. Существенную часть продукции составляли напечатанные в семь красок (такой красочности и качества прежде не видали) «картины» (в том числе портреты государя и императорской семьи) – их было издано несколько десятков миллионов штук[101]. К 1910 г. на долю Сытина приходилось 22% всех издававшихся в России учебников[102]

Товариществу принадлежало 4 книжных магазина в Москве, 2 в Петербурге, а также магазины в крупнейших городах Империи – Нижнем Новгороде, Воронеже, Киеве, Варшаве, Одессе, Ростове-на-Дону, Екатеринбурге, Иркутске.

Свою начальную прибыль Сытин получил на издании лубочных картин и дешевых «народных» изданий. Но в отличие от большинства купцов, хозяйничавших на «Никольском рынке» (так, по названию улицы Никольской, стали в целом образно называть систему популярной книготорговли и особенно той, что потрафляла дешевому вкусу обывателей), Сытин осознавал, что перед книгоиздателями должны стоять не только цели наживы, но также высокие идеалы преодоления народной умственной темноты. Для написания книг он привлек в качестве авторов ведущих русских писателей и ученых, а также молодых и подающих надежды специалистов. Книги стали выходить с иллюстрациями В.И. Сурикова и И.Е. Репина.

Сытин обладал удивительно тонким чутьем на читательский спрос. Принципом сытинского дела стало: «Как можно лучше и как можно дешевле!» Сытину принадлежал целый ряд свежих начинаний в книжном деле.

Он развернул широкое печатание календарей, включая календари-альманахи в виде книжек и отрывные календари. Тиражи их доходили до 6 млн экземпляров в год (они, кстати, почти не давали прибыли, но расходы покрывались за счет изданий другого типа). В воспоминаниях Сытин так писал о задачах календарей: «Я смотрел на календарь как на универсальную справочную книгу, как на домашнюю энциклопедию на все случаи жизни. В календаре должно быть все: и святцы, и железнодорожные станции, и экономика, и средство от лишаев, и государственное устройство России, и лечение ящура. Я имел в виду читателя массового, для которого календарь часто является его первой и последней книгой и который в календаре ищет ответа на все запросы пробуждающегося ума»[103].

Впервые, благодаря Сытину, проявила себя как особый жанр детская литература. До «детских» изданий Сытина в России были хорошие детские книги, издаваемые М. Вольфом, Битепажем, Колесовым. Но во-первых, это была переводная (или переделанная на русский манер) литература, а во-вторых, цена книг, (предпочитался подарочный тип издания, стоимостью в 3 и даже 5 рублей), была очень высока, что делало издания доступными по цене только состоятельным людям. Сытин понял, что «развитие грамотности и рост школьного дела вызывали спрос на дешевую, всем доступную книжку: азбуку, сказочку, занятную побасенку»[104]. Вскоре в круг чтения русских детей вошли прекрасно иллюстрированные книги с русскими и украинскими народными сказками, со сказками братьев Гримм, Шарля Перро, Р. Киплинга. Непревзойденным образцом полиграфического искусства стало художественное издание сказок А.С. Пушкина. Не были забыты ставшие популярными в Европе и Америке (но неизвестные широкому русскому читателю) «Путешествие Гулливера», «Робинзон Крузо», «Хижина дяди Тома», произведения Диккенса и Вальтера Скотта. Можно сказать, что в последующее столетие, включая советский период, высокие вкусы российской читающей публики определялись тем библиографическим уровнем, который был достигнут в начале ХХ века, и роль И.Д.Сытина здесь была, без преувеличения, исключительной.

До массового появления высокого литературного класса книг любимым чтением широких слоев являлась, выражаясь современным языком, детективные (из разряда «разбойничьих») сочинения с элементами мистики и чертовщины. Офени так и говорили в беседе с Львом Толстым, происходившей на сытинском складе: «Писал бы ты, Лев Николаевич, книжечки-то свои пострашнее, а то все милостивые пишешь да жалостливые. Такие берут только грамотеи: поповы дети, писаря, а в глуши, в деревнях только и выезжаем мы на чертяке... А к ним, чертякам, историйку подсочинить – вот бы и дело». Писатель Н. Телешов отмечал, что копеечные народные издания Сытина и «Посредника» «завоевали-таки себе деревню и повытеснили «чертяку»[105].

В 1891 г. Сытин купил журнал «Вокруг света», тираж которого через несколько лет вырос до нескольких десятков тысяч экземпляров. В середине 1890-х гг. по совету А.П. Чехова Сытин в купил газету «Русское слово», тиражи которой в 1914 г. дошли до полумиллиона экземпляров[106]. Но сказочный успех газеты пришел не сразу. Первые несколько лет приходилось преодолевать одно цензурное унижение за другим, газета терпела неудачи. Безграничные горизонты открылись перед газетой, когда главным редактором ее стал знаменитый журналист Влас Дорошевич.

Наряду с широкотиражными и доступными изданиями, в 1910-х гг. Сытин осуществил два совершенно выдающихся проекта, посвященных великим датам русской истории. Лучшие научные силы из российских университетов были привлечены для написания текстов. Шеститомный труд «Великая реформа» посвящался 50-летию отмены крепостного права, а семь томов издания «Отечественная война и русское общество. 1812-1912» – столетию Отечественной войны 1812 г. Издатель говорил: «Мне хотелось, чтобы русская наука спустя 50 лет поближе заглянула в русскую деревню и подвела итоги: что было сделано за 50 лет для народа и до конца ли истреблены в русской жизни остатки рабства. По себе ... я знал, что не до конца. Моего сына не принимали в Поливановскую школу[107], потому что он был крестьянин. На выставках меня обходили наградами, потому что я был крестьянин»[108]. Об издании, посвященном войне 1812 г. Сытин отзывался так: «И здесь мое крестьянское происхождение давало себя знать. ...Кто из русских сословий был обойден, кого забыли при разделении наград и милостей ? Мужика забыли, солдата забыли.... Тот, кто освобождал отечество, сам не был освобожден от рабства. В свободной России он один остался рабом, и еще полвека после наполеоновских войн его продавали, как скотину. Это была неслыханная неблагодарность, и мне хотелось, чтобы хоть через 100 лет на могилу русского солдата, солдата-раба, пришла история и поклонилась его светлой памяти»[109]. Несмотря на высокую цену оба многотомника превосходно разошлись.

В результате своей неутомимой деятельности И.Д. Сытин стал первым русским издателем-миллионером. Его издательство лидировало на российском рынке и по количеству названий, и по тиражам, и по получаемым доходам.

Вторым по тиражам после издательства Сытина было издательство «Посредник», ежегодно выпускавшее более 5 млн экземпляров книг. Это издательство возникло в 1884 г. по инициативе Льва Николаевича Толстого, В.Г. Черткова и И.И. Горбунова-Посадова, и по мысли его создателей должно было играть роль посредника между русскими писателями и народом[110]. Книги «Посредника» стоили дешево, от 1 до 5 копеек, и вся Россия читала их.

Большой популярностью пользовалась «Дешевая библиотека», издававшаяся еще одним ярчайшим деятелем российского книгоиздания – Алексеем Сергеевичем Сувориным (1834-1912). К 1910 г. Сувориным было издано 366 названий книг тиражом 5 млн экз.. Почти вся русская литература до середины ХIХ века нашла свое отражение в «Дешевой библиотеке». Наряду с этим Суворин издавал «Научную дешевую библиотеку», серии исторических сочинений, а также художественные альбомы. Среди последних высоко ценились роскошные – «Дрезденская галерея», «Лондонская галерея», «Императорский Эрмитаж». Используя свои связи со средой высшей бюрократии, Суворин фактически монополизировал издание объемных справочных изданий «Вся Москва». «Весь Петербург» и «Вся Россия». Он выпускал журнал «Исторический вестник».

Было открыто 6 фирменных «суворинских» магазинов, а вдобавок фирма Суворина (в 1911 она приобрела форму паевого товарищества, причем три четверти паев сохранил за собой Суворин) принимала ведущее участие в особом контрагентстве по торговле произведениями печати на железных дорогах[111]. На 150 станциях располагались суворинские газетно-журнальные киоски.

Однако, главным делом А.С. Суворина стала газета «Новое время», ставшая благодаря своему хозяину одной из крупнейших дореволюционных газет. Она выходила тиражом 40-60 тыс. экз. и была рупором националистически-консервативных сил. Газета обладала большим влиянием в административно-чиновничьих кругах, и «почти все министры и лица, назначаемые на высшие посты, чуть не тут же после получения назначения или в ожидании его стремились лично встретиться с А.С. Сувориным и произвести на него благоприятное впечатление»[112].

Одновременно с развитием книжного и газетного рынка, с конца ХIХ в. в стране наблюдалось довольно интересное явление, отражавшее тягу даже неграмотных к книжной информации. Выдающийся русский библиофил Н.А. Рубакин описал его. На людных местах в городах (главным образом, на базарах) существовал особый тип бродячих чтецов, зарабатывавших на хлеб чтением публике всяких интересных книг. Например, в Харькове эти чтецы по добровольному соглашению разделили между собой площадь базара, и в каждом участке промышлял свой чтец. «Едва только рассветает, как эти чтецы, жалкие по внешности, худые и изможденные, появляются на базаре. Дрожа от стужи, эти люди снуют между торговками и другим пришлым на базаре людом и предлагают желающим «почитать». В охотниках послушать недостатка нет. Собирается группа в 8-10 человек, которые и располагаются вокруг чтеца. Последний взимает с каждого слушателя по копейке. Сами платные слушатели строго следят за тем, чтобы в числе их не было даровых слушателей. Лишь только к кучке приближается новое лицо, чтец прерывает чтение и предлагает этому лицу тоже заплатить копейку»[113]. Дневная выручка чтецов доходила до рубля, не считая провизии, которая также считалась за гонорар.

Популярность чтецов свидетельствовала об их большой востребованности среди неграмотных, и дала основания для вывода о том, что «читателей на Руси существует больше, чем грамотных людей». А поскольку спектр литературы неуклонно расширялся, то в народе постепенно делались известными имена русских классиков и прежде всего А.С. Пушкина. Особенно быстро пушкинское слово вошло в народное сознание и в народный лексикон, начиная с 1887 г. Дело в том, что 27 января 1887 г. настал день, когда истек 50-летний срок права собственности наследников на произведения великого поэта. (Уже первое дешевое издание, выпущенное А.С. Сувориным «было буквально расхватано публикою чуть ли не с бою в течение какого-нибудь получаса времени», и в тот же год, как интеллигентные, так и лубочные издателя выпустили почти полтора миллиона экземпляров сочинений А.С. Пушкина[114].)

Громадное народное пристрастие к книгам Пушкина и Льва Толстого устойчиво сохранялся и в последующие десятилетия. Спрос на эти издания превысил самые смелые ожидания издателей, хотя до этого известный либеральный народник, публицист Н.К. Михайловский утверждал, что «Пушкин есть поэт по преимуществу дворянский», и поэтому «ни русский купец, ни русский мужик ему большой цены не дадут...»[115].

С огромным интересом к книге связан расцвет в эти годы рекомендательной библиографии, которая получила в начале века широкое развитие[116]. Опубликованными книжными каталогами активно пользовались библиотечные деятели, книготорговцы, частные покупатели, публицисты. Поскольку сеть библиотек, особенно земских и муниципальных, развивалась быстро, то каталоги были очень кстати. Любопытно, что в начале ХХ в. пользование каталогами стало столь общераспространенным, что даже небольшие провинциальные библиотека издавали каталоги имеющихся в них книг. А уже упоминавшийся выше книгоиздатель Карбасников лично составлял и издавал книговедческие журналы «Антиквар» (1902-1903, для коллекционеров) и «Русский библиофил» (1911-1915)[117]. Летом 1907 г. вышел первый номер ежемесячного государственного информационного библиографического указателя «Книжная летопись», издающегося и до наших дней[118].

Каталоги периодической печати тоже издавались ежегодно, и как самостоятельные издания, и в разделах справочных изданий, таких, например, как ежегодник «Справочная книга о печати всей России»[119].

Периодика поражала своим разнообразием. История периодической печати начавшись в России в 1702 г., с появлением «Ведомостей» Петра I, получила настоящее развитие уже после периода Великих Реформ 1860-1870-х гг. Во второй половине ХIХ в. сформировался и стандартный тип русских газет. Основными отделами в них были: официальный (Где освещались действия правительства); внутренних известий; заграничных новостей. Для привлечения публики обязательно печатались фельетоны, уголовная хроника и «романы с продолжением».

На рубеже веков все наиболее значительные российские газеты издавались исключительно в крупнейших центрах России. К началу 1913 г. 25% всей периодики России выходило в Петербурге и 10% – в Москве (соответственно (531 и 208 наименований)[120]. Три четвертых всех тиражей газет и журналов издавалось на русском языке. По содержанию почти треть из них была посвящена вопросам политики, публицистики и литературы[121].

Нельзя обойти молчанием цензурный вопрос. «Над газетами, как вообще над всей печатью, постоянно тяготели жесточайшие цензурные ограничения». Царил цензурный произвол. Любая газета могла быть закрыта по соглашению четырех министров. Только после первой русской революции положение изменилось. В ноябре 1905 г. были введены новые «Временные правила о периодической печати», отменившие предварительную цензуру и упростившие получения разрешения на новое издание.

После ослабления цензурных ограничений наблюдался резкий рост числа новых газет разных политических направлений, в том числе либерально-монархических, как «Речь», «Голос Москвы», «Слово», большевистских, как «Новая жизнь». Однако после спада революционного движения власти стали в административном порядке закрывать неугодные газеты. Кроме того, по «Временным правилам» цензурное ведомство использовало и такой метод давления, как наложение крупных денежных штрафов за печатание «вредных» статей. Эти штрафы часто вели к угасанию преследуемых изданий.

Новый подъем прессы начался с 1910 года. По подсчетам историка А.Н. Боханова в начале 1914 г. в Петербурге и Москве издавалось одновременно более 60 ежедневных газет – в 2,5 раза больше, чем в 1900 г. Суммарная величина общего одноразового тиража всех российских газет составляла 2,7 млн экз., при более чем 800 единицах газетных наименований[122]. Около 15 газет имели многотысячные тиражи – «Биржевые ведомости» более 90 тыс. экз., «Листок-копейка» – 100 тыс. экз., «Петербургский листок» – 11 тыс. экз., «Новое время» – 62.5 тыс. экз., «Русское слово2 – 263 тыс. экз., «Русские ведомости2 _ 30 тыс. экз., «Утро России» – 35 тыс. экз., «Церковные ведомости» – 46 тыс. экз.

Важным явлением газетной жизни стала большая роль платных объявлении в финансировании и существовании газеты. Благодаря платным объявлениям рекламного и частного характера газеты стали источником прибыли для издателей. Их доходы, полученные благодаря объявлениям, исчислялись в сотнях тысяч рублей. К примеру в «Русском слове» доходы от объявлений составили в 1911 г. более 1 млн руб. и покрыли половину расходов по изданию[123]. Эта тенденция отражала новые интересы читателя. Уже на рубеже ХIХ-ХХ вв. в мелкой прессе (а чуть позже и в крупной), как писал один из известных журналистов того времени, «биржевой отдел затмил и спорт, и театр. «Рецензии» о биржевых сделках, повышениях и понижениях, появлялись изо дня в день, подстегивая одних, разочаровывая других, поощряя третьих, ввергая в меланхолию четвертых»[124]. Во многих газетах в 1907-1914 гг. рубрики акционерной хроники и биржевые справочные таблицы стали постоянными. Особенно развитой была реклама банков и других кредитных учреждений, популяризировавших свои ценные бумаги. Широко рекламировались рестораны, курорты, распродажи, отдельные товары.

Реклама стала неотторжимым явлением российской жизни. Ее уязвимые стороны даже нашли отклик в творчестве известных писателей. А.П. Чехов написал небольшой рассказ «Писатель», герой которого спившийся старичок-неудачник Гейним, потерявший всё, кроме способности держать в руке малограмотное перо, находится на службе у «культурного» купца-владельца бакалейной лавки. Несчастный «писатель» составляет рекламу, прославляющую залежавшийся товар – чай сортов «Китайская эмблема, или зависть конкурентов», «Богдыханская роза» и прочую дрянь, и получает вознаграждение даже не деньгами, а «натурой». Купец всячески третирует его, но в тоже время держит как «умственную силу», без которой нельзя обойтись И старик пишет цветистые рекламы, в то же время прекрасно сознавая, что он «обманывает всю Россию»[125].

В описываемый период среди периодики широким потоком появились и специализированные издания справочно-экономического характера, среди которых были «Биржевые ведомости», ежедневная газета «Деньги», журнал «Биржа», иллюстрированный журнал «Банки и биржа» (с фоторубрикой «Рыцари финансового мира», где печатались портреты банковских магнатов).

Спектр названий газет стал своеобразным отражением социальных реалий предреволюционной России. Издатели шли навстречу вкусам и интересам публики. Любопытно, что появились такие ежемесячные журналы, как «Автомобиль», «Автомобилист» и «Автомобильное дело» (годовая подписка на них составляла 4-5 руб. в год) для интересующихся новым видом транспорта; газеты «Бега и скачки» (московский еженедельник) и «Бега и фавориты» (издавалась в Петербурге накануне бегов) – для азартных завсегдатаев ипподромов. Газета стала играть роль свахи – имелись еженедельные «Брачная газета» и «Брачная мысль». Имели свою «Босяцкую газету» (подписка также составляла 5 руб. в год) лица соответствующих занятий, а для франтов издавалось более 20 модных журналов, в том числе и завлекающий названием «Венский шик»[126]. 30 изданий предназначалось для детей и юношества, 48 были юмористическими.

Однако, это разнообразие нельзя однозначно оценивать положительно. В начале ХХ в. стало очевидным, что так и не сложившаяся до конца в российской жизни традиция литературы и публицистики «как рупора передовых общественных сил» неудержимо размывалась сильнейшей коммерциализацией всего издательского дела. Писатель и журналист был зависим от законов рынка. Если для старшего поколения русских писателей (занявших свое место на литературной арене в предыдущий период) эта зависимость не была неотвратимой, то для представителей следующего поколения, даже таких гигантов, как А.П. Чехов и Леонид Андреев, гонорары не только являлись источником существования и возможностью для дальнейшего творчества. Величина гонораров была своеобразным «барометром успеха». При этом, творчество популярных писателей покупалось издателями, грубо говоря, «на корню».

Когда в 1910 г. Л.Н. Толстой предложил ценимому им Леониду Андрееву, гостившему в Ясной Поляне, писать для дешевых копеечных изданий «Посредника», то «Андреев заявил, что, к сожалению, не может этого, так как он «сделал, как Чехов»: запродал какой-то фирме раз навсегда не только то, что написал, но и то, что он когда-нибудь в будущем напишет»[127].

В отличие от видных писателей, не терявших литературного качества, нравы газетной среды были проще и циничней. Газеты шли по пути, который был еще в 1890-х гг., определен популярным московским газетчиком Пастуховым, который на вопрос генерал-губернатора о политическом направлении газеты Пастухова «Московский листок» без застенчивости ответил: «Кормимся, Ваше сиясь!»[128]

Подошел момент, когда недовольство таким положением стало предметом обсуждения среди публицистов. С.П. Мельгунов с горечью писал о драме литературной среды: «Печать теряет свое руководящее значение и в значительной степени переходит уже на положение служанки общественного мнения, а еще более делается простым барометром обывательских настроений». Он сетовал, что газеты стали обслуживать переменчивые вкусы толпы, падкой на сенсации, что «становится иногда жутко перед тем маразмом, который не только стучит в двери русской общественности..., но заполняет все и губит, как удушливые газы»[129].

 

*    *    *

 

Такова была пестрая картина в мире средств массовой информации. В отсутствие радио, телевидения книги, газеты и журналы имели доминирующее влияние на все стороны общественной жизни. Они помогали, но они и вредили, делая все более причудливой мозаику взглядов, вкусов и пристрастий во всех слоях общества – от утонченных интеллигентов и прожженных бюрократов – до крестьян и рабочих.

 



[1] С изданием «Положения о земских учреждениях и «Положения о начальных народных училищах» в 1864 г. и «Положения о городских училищах» в 1872 г.

Большую роль в осознании необходимости активной борьбы с народной темнотой сыграли голод и холера 1891-1893 гг., когда удручающе низкий уровень жизни сельского населения стал ясным для многих представителей российских образованных слоев, включая бюрократию.

[2] Здесь и далее данные приведены или рассчитаны по изд.: Чарнолуский В.И. Спутник народного учителя и деятеля народного образования. СПб., 1908. С.349.

[3] Грамотность новобранцев показывает высший предел грамотности мужского населения, что дает полную возможность судить о динамике грамотности всего мужского населения.

[4] Данные приведены или рассчитаны по изд.: Чарнолуский В.И. Указ. соч. С.346.

[5] Генкель Г. Народное образование на западе и у нас. СПб., 1906. С.4.

[6] Данные приведены или рассчитаны по изд.: Чарнолуский В.И. Указ. соч. С.357.

[7] Крузе Э.Э Петербургские рабочие в 1912-1914 гг. Л., 1961: Она же. Положение рабочего класса в России в 1900-1914 гг. Л., 1976. Цит. по изд.: Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. Конец ХIХ-начало ХХ в. М., 1991. С.73.

[8] Мижуев П.Г. Влияние народного образования на народное богатство, здоровье и нравственность и другие стороны общественной жизни. СПб., 1901. С.71.

[9] Цит. по изд.: Обухов М. Ближайшие практические вопросы народного образования в России. М., 1910. С.196.

[10] Данные приведены или рассчитаны по изд.: Куломзин А.Н. Опытный подсчет современного состояния нашего народного образования. СПб., 1912.

[11] Статистический ежегодник России. 1913. СПб., 1914. С.4.

[12] Толстой И.И. Заметки о народном образовании в России. СПб., 1907. С.7-8.

[13] Статистический ежегодник России. 1913. С.5.

[14] Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.20.

[15] Статистический ежегодник России. 1913. С.114-115.

[16] Данные приведены или рассчитаны по изд.: Чарнолуский В.И. Спутник народного учителя. С.347.

[17] Там же. С.347-348.

[18] Куломзин А.Н. Указ. Соч. С.7.

[19] См.: Караваев В. Земские расходы на народное образование в 1911 году// Народный учитель, 1912, № 16.

[20] См.: Веселовский Б. Народное образование и Государственная дума // Современный мир, 1911, 1 кн.

[21] Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.8.

[22] Данные приведены по изд.: Указатель пожертвованных капиталов по Министерству народного просвещения. СПб., 1912.

[23] ЦИАМ, ф.16, оп.134, д.275, л.17

[24] Данные приведены по изд.: Указатель пожертвованных капиталов.

[25] Пругавин А.С. Запросы народа и обязанности интеллигенции в области умственного развития и просвещения. М., 1890. С.199.

[26] См.: Егорьевский городской голова Н.М. Бардыгин. М., 1913. С.158-159.

[27] Цит. по изд.: Мандельштам О.Э. «И ты, Москва, сестра моя, легка...». Стихи, проза, воспоминания, материалы к биографии. М., 1990. С.122.

[28] Там же. С.124.

[29] Там же. С.123.

[30] Справочная книжка Тенишевского училища. Пг., 1915. С.3, 13-16, 137-142, 236.

[31] Константинов С. Два года в земской школе // Русская школа, 1913, № 2. С.66.

[32] Там же. С.62.

[33] Розова С.Н. Полвека в школе. Повесть о жизни сельской учительницы. Ярославль, 1952. С.21.

[34] Там же. С.25-26.

[35] Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.10.

[36] Толстой И.И. Заметки о народном образовании в России. С.5, 7.

[37] Рассчитано по изд.: Куломзин А.Н. Указ. соч. С.6, 22.

[38] См.: Фальборк Г., Чарнолусский В. Народное образование в России. СПб., б.д. [1900]. С.87-88.

[39] Там же. С.112, 115-116.

[40] См.: Куломзин А.Н. Опытный подсчет. С.6, 72.

[41] Дмитриев С.С. Очерки истории русской культуры начала ХХ века. М., 1985. С.49.

[42] См.: Россия. 1913 год. Статистико-документальный справочник. СПб., 1995. С.331.

[43] См.: Материалы по реформе средней школы. Примерные программы и объяснительные записки, изданные по распоряжению г. министра народного просвещения. Пг., 1915. С.9.

[44] Цит. по: Материалы по реформе средней школы. С.452.

[45] См.: Засосов Д.А., Пызин В.И. Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов. Записки очевидцев. Л., 1991. С.135.

[46] Там же. С.136.

[47] Там же. С.145.

[48] Данные приведены по изд.: Материалы по реформе средней школы. С.10.

[49] Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. СПб., 1995. С.31.

[50] Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.14.

[51] Рассчитано по изд.: Россия. 1913 год. С.333.

[52] Цит. по изд. : Жукова Е.В. Старый Павловский Посад. М., 1994. С.73-74.

[53] Там же. С.80.

[54] Рассчитано по изд.: Россия. 1913 год. С.346-349.

[55] Иванов А.Е. Высшая школа России в конце ХIХ-начале ХХ века М., 1991. С.181

[56] См.: Там же. С.181-183.

[57] См. Там же. С.184.

[58] Вернадский В.И. 1911 год в истории русской умственной культуры. СПб., 1912. С.8.

[59] Цит. по изд.: Страницы автобиографии В.И.Вернадского. М., 1981. С.141-142.

[60] Изгоев А.С. Об интеллигентной молодежи // Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции. Из глубины. Сборник статей о русской революции. М., 1991. С.106, 111.

[61] Там же. С.113.

[62] Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.47..

[63] См.: ЦИАМ. Ф.372, оп.1, д.494, л.132.

[64] См.: Первые женщины-инженеры. Л., 1967.

[65] См.: Иванов А.Е. Указ. соч.  С.48-49.

[66] Федосова Э.П. Бестужевские курсы – первый женский университет в России. М., 1980. С.43.

[67] Цит. по изд.: Там же. С.43.

[68] Данные приведены или рассчитаны по изд.: Куломзин А.Н. Указ. соч.  С.38-39.

[69] В 1880 г. был издан 1-й том “Материалов по вопросу о введении обязательного обучения в России”.

[70] Рубакин Н.А. Русские читатели  и их обстановка // Вестник знания, 1901. С.181.

[71] Петрова Н.Б. Из дневника народной учительницы. М., 1915. С.9.

[72] Константинов С. Два года в земской школе. С.82.

[73] См.: Тебиев Б.К. На рубеже веков: Правительственная политика в области образования и общественно-педагогическое движение в России конца ХIХ-начала ХХ веков. М., 1996. С.103-111.

[74] Цит. по изд.: Там же. С.103.

[75] Чарнолуский В. Итоги общественной мысли в области образования. СПб., 1906. С.39.

[76] См.: Однодневная перепись начальных школ в Империи, произведенная 18 января 1911 г. Вып.1-4. СПб., 1913-1914.

[77] Там же. Вып.1. С.11: Вып.2. С.12.

[78] Цит. По изд. : Жукова Е.В. Указ. соч.  С.63-64.

[79] Первушин Л. Из дневника учителя церковноприходской школы // Оренбургские епархиальные ведомости. 1906. № 2. С.56, 57.

[80] См.: Распорядок занятий в сельской школе // Оренбургские педагогические записки. 1908. Вып. III. Декабрь. С.42.

[81] Вихляев Г. Приемы выяснения влияния экономических условий на успешность начального обучения // Первый Общеземский съезд по статистике народного образования 1913 года. Доклады. Харьков, 1913. С.250.

[82] Цит. по изд: Константинов С. Указ. соч.  С.72.

[83] А.Н. Куломзин был управляющим делами Комитета министров в 1883-1902 гг. С 1903 г. – член Государственного Совета.

[84] Записка по вопросу о всеобщем начальном обучении. СПб., 1906. С.48-49, 52.

[85] Там же. С.99.

[86] Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. Конец ХIХ-начало ХХ в. М., 1991. С.62-64.

[87] Русская школа. 1913. №4. С.73.

[88] Там же.

[89] Там же. С.65.

[90] Фальборк Г., Чарнолусский В. Указ. соч. С.158.

[91] Цит. по изд.: Мижуев П.Г. Указ. соч.. С.76.

[92] См.: Пругавин А.С. Указ. соч. С.18.

[93] См.: Говоров А.А. История книжной торговли в СССР. М., 1976. С.235; Баренбаум И.Е., Давыдова Т.Е. История книги. Ч.1. Книга в России до 1917 г. М., 1960. С.138-142.

[94] Сытин И.Д. Жизнь для книги. М., 1985. С. 149.

[95] См.: Полвека для книги: 1866-1916. Литературно-художественный сборник, посвященный 50-летию издательской деятельности И.Д.Сытина. М., 1916. С.260.

[96] Данные приведены по изд.: Россия. 1913 год. С.357.

[97] Там же. С.359.

[98] Данные приведены по изд.: Россия. 1913 год. С.357-360.

[99] Пругавин А.С. Указ. соч. С.126.

[100] Очерк издательской деятельности Товарищества И.Д. Сытина. М., 1910. С.ХVI.

[101]  Там же. С.V.

[102] См.: Рууд Ч. Русский предприниматель, московский издатель Иван Сытин. М., 1993. С.123.

[103] Сытин И.Д. Указ. соч. С. 110.

[104] Там же. С.124.

[105] Цит. по изд.: Сытин И.Д. Указ. соч. С.342-343.

[106] Боханов А.Н. Буржуазная пресса России и крупный капитал. Конец ХIХ в. 1914 г. М., 1984. С.61.

[107] Поливановская гимназия была одной из лучших московских средних школ. – Г.У.

[108] Сытин И.Д. Указ. соч. С. 156..

[109] Там же. С.158-159.

[110] См.: Говоров А.А. История книжной торговли. С.194.

[111] См.: Как печатается газета «Новое время» и что было сделано А.С. Сувориным за 33 года его издательской деятельности. СПб., 1911. С.12-15.

[112] Боханов А.Н. Буржуазная пресса России и крупный капитал. Конец ХIХ в.-1914 г. М., 1984. С.44-46.

[113] Цит. по изд. Рубакин Н.А. Русские читатели и их обстановка. (Отдельный оттиск из жернала «Вестник знания»). [19.. г., год точно не указан]. С.175-176.

[114] Цит. по: Пругавин А.С. Запросы народа и обязанности интеллигенции. С.195.

[115] Цит. по изд.: Сытин И.Д. Жизнь для книги. С. 92.

[116] Дмитриев С.С. Очерки истории русской. С.78.

[117] Говоров А.А. Указ. соч. С.236.

[118] См.: Книговедение. Энциклопедический словарь. М., 1982. С.268.

[119] Справочная книга о печати всей России. СПб., 1911-1912.

[120] Сведения приведены по изд.: Боханов А.Н. Указ. соч. С.31.

[121] Адресная и справочная книга «Газетный мир» на 1911 год. СПб., 1911. С.329-330.

[122] См.: Боханов А.Н. Указ. соч. С.37.

[123] Там же. С.61.

[124] Кугель А.Р. (Homo Novus). Литературные воспоминания. Пг.-М., 1923. С.116.

[125] См.: Цыперович Г. Реклама // Современный мир. 1911. № 1. С.191.

[126] См.: Альманах печати на 1909 год. СПб., 1909.

[127] Цит. по: Булгаков В. Л.Н.Толстой в последний год его жизни. М., 1960. С.188.

[128] Там же. С.50.

[129] Мельгунов С.П. О современных литературных нравах. М., 1916. С.19, 20. 56.